Изнутри дома послышались ровные уверенные шаги, в которых Либби узнала поступь Элайны. Либби проверила в заднем кармане письмо – точно судебный пристав с казенной бумагой. «Вам повестка!»
Вместо того чтобы вытащить письмо, Либби стиснула кулаки, но тут же их разжала, боясь, что с ними выглядит чересчур взъяренной. Таковой она, собственно, и была – но сейчас не это имело значение. Она, конечно же, еще как злилась на Элайну и на своего отца! Какого черта им так трудно было рассказать ей правду?
Дверь открыла Элайна. Одета она была в простые облегающие брюки цвета хаки и белую рубашку. Каштановые волосы были убраны назад, и на лице виднелся минимум косметики, но все же в целом ей удавалось выглядеть очень собранно. «И почему мне не достался этот ген?» – даже посетовала про себя Либби.
– Либби? – удивилась Элайна.
– Вы получили мое сообщение? – предельно натянутым голосом произнесла она.
– Да.
Либби не видела надобности спрашивать, почему Элайна ей не перезвонила. Она готова была поспорить на что угодно, что Элайна уловила едва сдерживаемое напряжение в ее тоне и поняла, что тайное наконец стало явным.
– Нам необходимо поговорить.
– Разумеется. – Элайна вышла на террасу крыльца и подвела Либби к паре кресел-качалок под размеренно крутящимся потолочным вентилятором. – Хочешь чего-нибудь выпить? – спросила она, незаметно перейдя на ты.
Водка, бурбон или вино, возможно, были бы сейчас очень кстати и сгладили бы острые края.
– Нет, благодарю.
Элайна опустилась в кресло, глядя, как Либби вынимает из заднего кармана письмо.
– Я вижу, ты наконец-то разобрала отцовские бумаги.
– Я искала завещание на дом.
– Планируешь продавать? – спросила Элайна.
– Использовать как залог. Это долго рассказывать, и я, собственно, не за этим сюда приехала. Я обнаружила письмо, которое написала мне Оливия. Отец держал его в отдельной папке.
Элайна напряженно замерла в кресле, глядя на нее во все глаза.
– И когда ты собиралась мне это рассказать? – требовательно спросила Либби.
В глазах Элайны заблестели слезы.
– Ты злишься на меня?
У Либби быстрее заколотилось сердце, гулкими ударами отдаваясь в ушах. Даже держа это письмо в руке, она какой-то частью души еще надеялась, что все это неправда и что со стороны отца это не было молчаливым обманом.
– Я затрудняюсь сказать, что я сейчас чувствую, Элайна. Я дожила до тридцати одного года – и за все это время никто из вас не был со мною честен.
– Это было главным условием твоего удочерения. Чтобы я никогда с тобою никак не связывалась. Но твой отец каждый год посылал мне твои фотографии.
– Но теперь-то я не ребенок. Неужели, по-твоему, мы не могли бы об этом поговорить хотя бы – ну, не знаю – в последние десять лет?
– Я всегда считала, что мне следует подождать и дать тебе возможность самой ко мне прийти. Я думала, отец тебе все расскажет. Когда я заканчивала последний курс химиотерапии, я позвонила твоему отцу и предложила встретиться за ланчем. Я отдала ему письмо Оливии, и он обещал, что передаст его тебе. Он хотел именно лично сообщить тебе об этом, и я с уважением отнеслась к его желанию.
– Но он мне не сказал ни слова.
Элайна сложила руки на коленях.
– Твой отец сказал, что обязательно передаст тебе письмо. Что, дескать, его долг – донести до тебя правду.
– Об этом он тебе говорил, когда вы вдвоем сидели за ланчем в Роаноке? – И, встретив удивленный взгляд Элайны, Либби добавила: – Роанок не так уж далеко от Блюстоуна. Вас там видела вдвоем моя подруга Сьерра.
С отсутствующим взглядом Элайна потерла пальцами затвердевшую на ладони мозоль.
– Он мне поклялся, что расскажет тебе правду. Но потом я встретилась с тобой у него на похоронах, и ты вежливо пожала мне руку, точно чужому человеку.
– Ты и есть для меня чужой человек.
– Я знаю. И мне бы очень хотелось это изменить.
Элайна сейчас ей показалась еще более хрупкой, чем прежде, и Либби видела, насколько ей мучителен этот разговор.
– Отец никогда не любил доносить плохие вести, – произнесла Либби и тут же осеклась. – То есть не в смысле «плохие». Правильнее было бы сказать: «нелегкие». Ему огромных сил стоило поговорить со мною, когда умерла мама. И когда я говорю: «Мама»…
– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Твоей матерью была Кэтти. Она тебя вырастила, и я ни в коем случае не стану умалять ее заслуг. Я знаю, что она очень тебя любила.
– А она знала о тебе? Я сейчас вспоминаю, как она возила меня сюда, в Вудмонт, в дни открытых дверей во время Недель старинных садов. Только ли из-за растений она ездила?
– Она знала обо мне.
– То есть история о том, что меня новорожденной оставили в больнице Нью-Джерси, – неправда?
В глазах у Элайны вспыхнули искорки возмущения.
– Нет, все было не так! Твой отец знал, что я жду ребенка и что я живу в Нью-Джерси.
– Но как отец об этом узнал?
– Ему сообщила моя бабушка примерно за пару недель до твоего рождения. И как только она ему это сказала, он позвонил мне и спросил, что я собираюсь делать дальше. Я тогда уже связалась с одним из агентств по усыновлению, но еще не приняла окончательного выбора.
– Но с чего вдруг Оливия ему это сказала?
