– А чего думать, если, кроме Афони, некому! – Председатель решительно поднялся. – Может, и не он, конечно… Но кроме него-то – некому.
– Я не хотел говорить об этом первым, – сказал Сорокин и тоже поднялся.
У дома, в котором Афоня жил со своей матерью Тосей-почтальонкой, уже собралась небольшая толпа малоивановцев. Пропустив вперед потерпевшего, свидетели ломанулись следом.
– Где Афоня? – гаркнул Председатель с ходу.
– Спит, – пропищала перепуганная Тося.
– Давно? – язвительно вопросил Сорокин.
Председатель подскочил к железной койке и сорвал со спящего байковое одеяло. Афоня лежал в одежде: брюках, рубахе и пиджаке.
– Спит? В одежде спит?!
– А он всегда так спит, – объяснила Тося, все еще ничего не понимая.
Афоня открыл глаза и улыбнулся, но Председатель навис над ним как грозовая туча, и улыбка сошла на нет.
– Признавайся, – приказал Данилов.
– Признаюсь, – выполнил приказ Афоня.
Народ возмущенно загалдел. Тут было и «Как тебе не стыдно своих обкрадывать!».
И – «Опять за старое взялся!»
И – «Мать бы пожалел…»
И – «Ох, Афоня, Афоня…»
И даже – «Пирамидон проклятый!».
За это время Афоня по прозвищу Пирамидон сел на кровати и, потирая ногу об ногу, ждал допроса.
– Телогрейку зимнюю брал? – задал свой вопрос Данилов.
– Брал, – обреченно ответил Афоня.
– Шапку армейскую старого образца… брал?
– Брал. – Афоня уже не мог смотреть на людей и поэтому смотрел на свои босые ноги.
– Валенки зимние?
– Брал.
Данилов схватил вора за лацканы пиджака и притянул к себе, заставляя смотреть в глаза.
– И консервы «Кильки в томате», две банки.
– И консервы… – безвольно покачиваясь, ответил Афоня.
– «Кильки в томате»?
– «Кильки в томате»…
Председатель оттолкнул от себя вора, и Афоня снова сел на кровать. После чистосердечного признания к нему стало возвращаться чувство собственного достоинства. Он поднял голову и посмотрел поочередно каждому в глаза. «Воровал и воровать буду!» – вот что выражал его взгляд!
– А позволительно ли будет спросить, куда ты все это дел? – это был уже вопрос Сорокина.
– Консервы съел, а шмотки пропил. – Чувство собственного достоинства стало прямо-таки переполнять Афоню.
Все так и ахнули, прямо задохнулись от подобной наглости. Никто не задался вопросом, когда Афоня успел это сделать, ведь преступление было совершено четверть часа назад, – так велико было народное возмущение. А за окном застучал и замолк звук мотоциклетного двигателя. Это приехал старшина Зароков, участковый инспектор на общественных началах. Всю свою жизнь Зароков охранял порядок и, выйдя на пенсию, продолжал заниматься тем же. В темно-синей форме старого образца на «Урале» с коляской трижды в день объезжал он с дозором село, и малоивановцы относились к этому с пониманием, считая, что так порядка все же больше.
Вообще-то, Зарокова уважали, но сейчас он всех развеселил, и даже Афоня робко заулыбался. Последовали следующие комментарии:
– Приехал!
– Дождались, ага!
– Когда они нужны, их не докричишься…
– А когда сами во всем разобрались, они тут как тут!
Но когда Зароков вошел в комнату, все уже молчали – все-таки побаивались его старшинских погон.
– Признался!
– Раскололся!
– По всем пунктам обвинения! – доложили малоивановцы, но Зароков словно не услышал. Оглядев всех внимательным и тяжелым взглядом, он скомандовал:
– Всем, кроме подозреваемого, очистить помещение.
Тут Тося попыталась воспротивиться.
– Я – мать! – гордо воскликнула она перед лицом власти.
– А родственники в первую очередь, – отрешенно проговорил милиционер.
Зароков вышел к народу, когда народ еще не успел выкурить и по сигарете. Он отозвал Председателя в сторону и строго, как приказал, сказал:
– Он не виноват.
– Да я и сам это понял, – со вздохом согласился Председатель.
– А ружье я у тебя конфискую, – подытожил Зароков.
Проводив грустным взглядом Зарокова на мотоцикле с его родной ижевкой за спиной, Председатель присел на ступеньку ветхого своего крыльца, поискал курево в одном кармане пиджака, поискал в другом и, к огромному удивлению, вытащил из бокового кармана большой, сложенный вдвое конверт. Данилов развернул его. На конверте было крупно написано: «Людям доброй воли!». Помедлив, размышляя, вероятно, о том, добрая у него воля или нет, Егорыч все же открыл заклеенный конверт, достал из него письмо, написанное на одном большом листке, и стал внимательно его читать. Недоумение, непонимание, смятение – вот что было на его лице во время чтения! А в одном месте, где-то посредине, он задумался, нахмурил лоб, пытаясь что-то вспомнить, почесал затылок, но так, видимо, и не вспомнил. Спрятав письмо в боковой карман, Председатель продолжил, но уже лихорадочно, искать сигареты, чтобы закурить наконец и все обдумать, и в этот момент из соседнего двора донесся смех. Смеялся Выкиньсор, нехорошо смеялся, и даже не смеялся, а хохотал – опять же нехорошо, очень нехорошо. Данилов послушал, подумал и пошел к соседу напрямки – через заросли сухой бузины и гнилой поваленный забор, тропой, проторенной утром Сорокиным. Дверь в дом была открыта настежь, и Егорыч осторожно вошел, вслушиваясь в продолжающиеся раскаты хохота.
