Он остановился, чтобы перевести дыхание.
Джованни не столько поразил, сколько разочаровал меня: мне-то казалось, что дьявол умнее. Впрочем, это обычное заблуждение юности, не понимающей, что
– Мне хотелось бы, сер Джованни, чтобы вы пошли со мной, – спокойным голосом проговорил дон Чема. – Я могу приказать вам именем Святой инквизиции, но мне не хотелось бы…
Внезапно Нелла жалобно вскрикнула, схватилась за грудь и растянулась на полу, суча ногами и извиваясь. Изо рта ее хлынула пена.
– Мазо! – крикнул дон Чема, пытаясь поднять ее бьющееся тело. – Ноги!
Я схватил извивающуюся Неллу за ноги, мы вынесли ее из домика и почти бегом направились к воротам.
– Скорее! Эй, кто-нибудь! Позовите брата Нанни!
Поджидавший за воротами брат Басту открыл створку и втолкнул Нотту в сад, я передал ему ноги Неллы, а сам схватил Нотту за руку и потащил к домику.
Дон Чема был слишком занят Неллой, которая билась в припадке, и, казалось, не обратил на нас внимания.
На крыльце нас встретил Джованни, не спускавший с нас взгляда, пока мы бежали через сад.
Он перевел взгляд с меня на Нотту, усмехнулся.
– Вы же понимаете, чего я хочу, – проговорил я. – Сер Джованни, я…
Художник покачал головой.
– Вы должны уйти, сер Томмазо, – сказал он. – Она останется, а вы уйдете. Сейчас же!
– Верь мне, Дидона, – сказал я, глядя в испуганные глаза Нотты. – Верь Энею, верь, что бы ни случилось!
Но было в ее взгляде нечто… что-то такое, от чего сердце мое перевернулось…
–
Джованни нахмурился.
Я молча поклонился и быстро пошел к воротам, прилагая все силы, чтобы не обернуться.
Брат Басту украл в аптеке серотониус, настойку лунного корня и два грана марры – этого хватило, чтобы вино из моей фляжки довело Неллу до приступа. Гродониус в своей «Большой фармакопее» утверждает, что это сочетание опасно, но не смертельно.
Воспользовавшись замешательством, я сумел проводить Нотту к Джованни на глазах у дона Чемы, который, как я надеялся, в суматохе не придал этому значения.
Художник следил за нами, когда мы бежали от ворот к его дому, и, конечно, понял, зачем я привел к нему Нотту.
Теперь оставалось ждать, надеяться и мучиться неизвестностью.
Джованни мог помочь Нотте, а мог и посмеяться над секретарем инквизитора, угрожавшего ему арестом и принудительной доставкой в Рим. Пугало меня и признание художника, который назвал свое чувство к женщинам влечением, – как далеко оно могло зайти?
В общем, воодушевленный и измученный сомнениями, я вернулся в гостиницу, где меня ждал дон Чема.
Едва бросив взгляд на него, я понял, что мне не удалось перехитрить старика.
– Ты ведь это еще в Риме замыслил, Мазо? – спросил инквизитор, когда я переступил порог кухни. – Для этого и все свои сбережения у флорентийцев забрал? Ты уверен, что это существо… что этот человек поможет бедняжке Нотте?
– Нет, – честно ответил я.
– Она знает о твоем замысле?
– Догадывается… думаю, догадывается…
– Значит, ты все за нее решил…
– Мессер! – вскричал я. – Она много раз жаловалась на свое уродство и была готова пожертвовать чем угодно, даже свободой, лишь бы избавиться от него! Неужели вы думаете, что я прибегнул бы к помощи этого человека, будь у меня выбор!
– Но ей ты выбора не оставил.
– Мессер, я твердо убежден, – сказал я нетвердым голосом, – что она будет рада…
– Ну да, она тебя любит и готова ради тебя на все…
– Вы хотите сказать, что я руководствовался эгоистическими побуждениями? Но ведь это не так, мессер! Она для меня лучше хлеба! Ради нее я готов был остаться без гроша, я был готов…
Дон Чема глубоко вздохнул.
– Теперь их сорок, Мазо, – сказал он, не повышая голоса. – Или больше. Но сейчас меня больше заботит Джованни. Капата доложил, что его поклонницы заперли ворота, забаррикадировали галерею, выставили караулы и, похоже, готовы защищаться. А может быть, и нападать. Им ведь нечего терять…
– И у них есть оружие?
– Этого мы пока не знаем. Но можем догадываться, на что способны отчаявшиеся женщины, которым внушили, что у них отнимут чудо…
– Может быть, дон Эрманно переубедит их? Ведь он дал им кров, пищу, лечение, защиту от унижений…
– Он только что перенес удар, и неизвестно, дотянет ли до утра. Брат Нанни окружил старика заботой, но… но все в руках Божиих… В общем, не остается ничего другого, как дождаться утра, а тогда уж действовать по обстоятельствам. Капата расставил саксонцев так, чтобы никто из сада не выскользнул, ему помогают братья помоложе и местные крестьяне… Надеюсь, до восхода солнца Джованни не станет ничего предпринимать…
– Что вы теперь думаете об этом человеке, мессер? О Джованни? О том, что он говорил об Иисусе?
– С нами говорил не человек, а его горб. Горб хочет, чтобы его считали не болезнью, а достоинством, а человек – человек хочет, чтобы его любили.
– Кажется, ему это удалось…
– На самом деле он живет в вымышленном мире, в мире
– Мне всегда казалось, мессер, что вы, как Гомер, любите и победителей, и побежденных…
