Я выглянул в коридор, прислушался – в замке было тихо.
Анна сняла с девушки платье и башмаки, подняла ее чепец. Потом мы завернули Полетт в тряпье, с трудом затолкали тело под топчан, задули свечу и вернулись в мои апартаменты.
В туалетной комнате я вымыл Анну с ног до головы, а холодной водой вымылся сам.
В постели Анна прижалась ко мне и замычала, замычала, содрогаясь всем телом.
Я молча гладил ее по голове, пока она не затихла.
Утром я превратил ее левую щеку в сплошное родимое пятно, Анна надела платье, чепец и побежала вниз, к тележке с чистыми горшками.
Руссо, Гёте и Иоганн Мартин Миллер научили нас чувствовать и страдать, но никто еще не рассказал читателям, как
Перебирая в уме события минувшего вечера, я раз за разом приходил к выводу, от которого мне было не по себе: мы были вынуждены поступить так, а не иначе, и что случилось, того не воротить, словом, что сделано, то сделано.
Мы не хотели убивать эту девушку, но если кто и заслуживал упрека, так это не Анна, а я. Действуй я решительнее и ловчее, ей не пришлось бы убивать Полетт. Уж коли на то пошло, это я должен был полоснуть Полетт ножом по горлу, а не Анна, это я виноват в смерти несчастной мадемуазель Вонючки. Да и не могли мы поступить иначе, в противном случае Анна попала бы в лапы Дени, сам вид которого красноречиво свидетельствовал о его характере и наклонностях.
Мои размышления прервал Анри, который сообщил, что его светлость маркиз и ее светлость маркиза готовы к церемонии прощания с господином Боде и ждут меня внизу.
Вчера вечером с такой же невозмутимой физиономией Анри тискал груди Полетт, занимаясь с ней любовью, и это воспоминание развеселило меня.
Хотелось спросить, где пройдет отпевание господина Боде, но я придержал язык: негоже человеку, который несколько часов назад участвовал в непристойном спектакле на кладбище, настаивать на соблюдении приличий.
Однако именно я оказался единственным человеком, который тем утром оделся согласно правилам приличия – остальные были кто в чем, маркиз и маркиза – в белом и голубом. Рядом с ними держался незнакомый мужчина без шляпы, со шпагой у бедра.
– Это сын господина Боде, – вполголоса сказал Анри. – Гражданин Боде.
Нас представили – его голос показался мне знакомым, но не успела эта мысль возникнуть, как маркиз приказал начинать.
Оглядевшись, я не обнаружил ни одного вооруженного человека – ни у замка, ни в парке. Это могло означать лишь одно: убийца найден, и надобность в страже отпала. Выходит, мы напрасно лишили жизни бедняжку Полетт…
Хотя, спохватился я, возможно также, что Дени распорядился убрать сторожей только на время похорон.
– Наверное, я был последним, кроме убийцы, кто видел господина Боде живым, – сказал я. – Это было около полудня. Он спал, когда я покинул библиотеку.
Маркиз кивнул, маркиза зевнула, едва успев прикрыть рот перчаткой.
Они казались усталыми, но не опечаленными.
Никакого священника, никакой поездки на кладбище – четверо лакеев вынесли носилки с телом Огюста Боде, укрытым плащом, и двинулись вверх, в глубину парка, к садовым печам. «Хорошенько разогрейте печи!» – приказал вчера маркиз. Значит, господина Боде решили сжечь. Почему бы и нет, если гражданин Боде не против.
Мы поднялись на площадку, вымощенную булыжником, и остановились.
Две садовые печи, стоявшие бок о бок, производили сильное впечатление. Формой они напоминали колбы – широкие внизу и узкие наверху. В их огромные зевы, где бушевало пламя, можно было въехать верхом, чуть пригнувшись к шее лошади.
Носилки с телом поставили на салазки, и Дени при помощи длинного шеста отправил господина Боде, скрытого под ворохом черных роз, в лучший из миров.
Никто, кроме меня и гражданина Боде, не перекрестился.
Я стоял сбоку от печи, в стороне, и краем глаза наблюдал за итальянцами, которые за кустами набивали мешки грязным бельем, рваными женскими платьями, платками, чепчиками, туфлями, перчатками.
От этого занятия меня отвлек гражданин Боде, который взял меня за руку и увлек за собой.
– Проводите меня до экипажа, господин д’Анжи, – быстро проговорил он. – Мне нельзя здесь задерживаться.
Теперь никаких сомнений не оставалось: гражданин Боде и был Минотавром.
– Но какого черта вы прятались, если могли запросто явиться сюда, как сегодня?
– Долго объяснять, – сказал он. – У нас с отцом были сложные отношения, но, когда потребовалась моя помощь, он позвал меня, и я помог ему…
– Так это вы…
– Он этого хотел, и поверьте, отрубить голову собственному отцу труднее, чем королю. Но это в прошлом…
– Значит, вот почему сняли охрану!
– Да-да, такова была его последняя воля – я показал завещание маркизу. Но я тороплюсь, господин д’Анжи. – Он вдруг остановился и схватил меня за рукав. – Люди маркиза собирают детей по всему Парижу. Аристократы, лишенные возможности бежать от революции за границу, готовы на все, чтобы спасти своих отпрысков, и маркиз пользуется этим: золото в его карманы течет рекой. Но берет он девочек, только девочек, обещая спасти их от смерти. Маркиз де Бриссак – спаситель детей!..
