В кабинете де Бриссака, в простенке, висело большое зеркало, в котором я с содроганием не увидел ни маркиза, ни Манон, но зато увидел себя, залитого кровью, и Анну, пытавшуюся на ходу стереть с лица коричневую родинку. Маркиза протянула ей платок и шепнула что-то ободряющее, вызвав у девушки слабую улыбку.
Я опустился на диван, где было место и для Анны, но она предпочла кресло.
Не успел я обидеться, как маркиз с улыбкой протянул мне бокал.
– Старый арманьяк придаст вам сил, мой друг.
Прежде чем сделать глоток, я принюхался, но запаха крови не почувствовал.
Лицо де Бриссака, не спускавшего с меня взгляда, расплылось в улыбке.
Анна так увлеклась удалением родимого пятна, что не заметила моего взгляда.
Де Бриссак прошелся по кабинету и сел в кресло напротив меня.
– Всего несколько дней, как вы здесь, а сколько событий! – Он покачал головой. – Признаться, не ожидал, что вы проявите такую смекалку и настойчивость, дорогой Мишель. Все эти дни мы наблюдали за вами, пока не поняли, что вы достойны нашего доверия…
На всякий случай я учтиво поклонился.
– А когда вы добрались до книги Огюста, стало понятно, что скоро вы сами во всем разберетесь. Поэтому мне хотелось бы попросить вас об одном – воздержитесь от поспешных выводов…
– Честно говоря, – сказал я, – никаких выводов у меня пока нет.
– Тем лучше! – Маркиз согнал с лица улыбку. – Но вы ведь прочли историю о Манон и ее сестре? И, разумеется, обратили внимание на даты, которые не могут не шокировать…
Я нерешительно кивнул.
– Что ж, тогда скажу прямо: в книге написано о нас. Не о нашей семье вообще, а обо мне, Манон и ее сестре Маргарите. Именно тогда, после гибели Маргариты, мы стали мужем и женой, связанными не только любовью, но и пережитым ужасом, виной и состраданием. Именно тогда мы и стали другими… мы не первые в роду, восходящему к древним вивернам, и, полагаю, не последние…
– Виверны. – Я кивнул, пытаясь сохранить невозмутимость. – Ну конечно! Вампиры, оборотни, виверны… существа другой природы…
Маркиз продолжал с нарастающим воодушевлением, словно и не заметив моего сарказма:
– Я дышащий мертвец; мое могущество – кончившаяся греза; моя жизнь в ином мире; я воздыхаю под дебелой плотью, которую мудрые прекрасно называют мраком ума. Отрешившись от здешней жизни, от омрачающего зрения, от всего, что, пресмыкаясь по земле, блуждает и вводит в заблуждение, желаю чище
– Кажется, – пробормотал я, – эти слова я слышал от аббата Минье, нашего духовника…
– Значит, он цитировал Григория Богослова, но разве это важно? – Маркиз сменил тон. – Мы переходим из одной жизни в другую таким образом, чтобы никто этого не заметил. Для этой цели используются чужие тела, хранящиеся до поры до времени в сосудах, которые вы видели, мой друг. Их много – у нас должен быть выбор…
– А женщины? Женщин я там не видел…
– А чем плоха Диана? – Маркиз улыбнулся Анне. – Наша лучшая актриса, игру которой, Мишель, вы не могли не оценить! Она пока не до конца готова, чтобы вместить дух Манон, но это вопрос времени…
Я оцепенел.
– Мишель! – окликнула меня Манон. – Ради бога, неужели вы не догадывались? Нет? Правда? Если так, то я недооценила Диану!
Наконец я поднял взгляд на Анну.
– Ты ведь меня совсем не знаешь, Мишель, – пролепетала она.
Я покачал головой.
– Совсем не знаешь!
– Я помню, чем пахнут твои подмышки, твой рот, твоя
– Ты хочешь сказать, что любишь меня?
Я молчал.
– Но ты же не знаешь меня! – в отчаянии повторила она.
– Когда тебя нет рядом, я хромаю.
В кабинете на минуту воцарилось молчание.
– М-да, – сказала Манон, – чего-чего, а этого даже я не ожидала…
– Тем лучше! – вскричал маркиз. – Вообрази, дорогая, как ярки и свежи будут наши чувства, когда мы встретимся в новой жизни!
Я подскочил.
– Вы хотите сказать…
– Вы, Мишель, – сказал маркиз, – понравились мне, и было бы верхом расточительности упускать такой шанс – возродиться в вашем теле, свежем и сильном…
– Но…
