Сады Виверны полностью

– Нет-нет, друг мой, ни крови, ни боли! Вы даже не вспомните об этой беседе, как забудете и свою прежнюю жизнь. Ну что там в ней было? Скучный Гавр с его набережными в тумане? Покойный отец, которого вы не помните? Может быть, девушка, которая через полгода выйдет замуж и станет толстой стервой? Страх перед будущим, нескончаемый, как осенний дождь? Люди, которые вспоминают о настоящей жизни, только когда им угрожает чума? Да это тьфу, а не жизнь! – Голос его задрожал. – С нами вы станете неотъемлемой частью древнего рода, который от начала начал воплощает связь времен и поколений – copula mundi, мы – темные боги, в жилах которых течет золотой ихор, а не мерзкая кровь, мы можем все – все! – попробовать, не думая о химерах вроде греха, совести, стыда, страха, потому что мы бессмертны, и бессмертны наши прекрасные женщины… – Он перевел дух. – Конечно, кое-какие издержки неизбежны… Скажем, в каком бы теле ни оказалась моя дорогая Манон, рано или поздно на нем появляются следы собачьих зубов – увы, это судьба… Но история не дает соскучиться, поверьте… и у нас всегда будет время, чтобы искупить любую вину – любую! Нам позволено все! Все! Мы хранители знаний, традиций, ценностей, мы…

– А эти девушки?

– Девушки? А, девушки… Ну должен же быть у нас под рукой материал, который пригодится в будущем. Запас карман не тянет, так ведь говорят? Отборный материал, голубая кровь – о таком можно только мечтать. Тела на рынке истории внезапно подешевели – как не воспользоваться такой возможностью? Если бы не революция, пришлось бы пускаться на ухищрения, рисковать, а тут – вот они! Да еще с благословения родителей!

– Но вы ведь не всех оставите, правда? Только тех, кто подойдет, правда? А остальные?

– Остальные?

– Sfridi. Обрезки, отходы – в печь?

– А разве сама жизнь не делает то же самое? Господь ведь тоже делит людей на тех, кто верен ему, и тех, кто против него, и грозит противникам карой, а часто и убивает. Для нас же это просто гигиена, мой друг. Мы не стремимся улучшать общество, пусть этим занимаются те, кто обречен смерти…

Я слушал его, чувствуя, что Анна не сводит с меня взгляда.

– Так, значит, вы все знали с самого начала?

– Ну что ты, Мишель, – сказала маркиза, – это случайность…

– Вы попали сюда случайно, – подхватил маркиз, – но не случайно мы обратили на вас внимание. Да и Огюст вас заметил…

– Господин Боде?

– Бедный Огюст… – Маркиз на минуту помрачнел. – Он тяготился своей кровью, нашей судьбой, все твердил, что душа одна, а границы ее неизменны… бедняга Огюст, несчастный Огюст, один из нас, тяготившийся нашей природой…

В дверь постучали.

– Войдите! – крикнул маркиз, нахмурившись.

Это был слуга.

– Простите, – сказал маркиз, стремительно покидая кабинет, – я на минуту!

– Значит, это вы отправите меня в подземелье? – Я перевел взгляд с маркизы на Анну. – Или ты?

– Ах, Мишель! – Манон улыбнулась. – Выбор за тобой, мой милый. Я сделаю это с наслаждением, Диана – с любовью…

– Ты любишь меня? – спросила Анна.

Я молчал, не сводя с нее взгляда.

– Ответьте же ей, Мишель, – сказала маркиза, прикладывая платок к глазам, – не то я сейчас разревусь от избытка чувств!

Я сунул руку в карман, нащупал пузырек.

Дверь открылась – вернулся де Бриссак.

– Ничего серьезного, – сказал он маркизе. – У ограды собралась толпа с оружием, ну так мы чего-то такого ждали, не правда ли? – Он обернулся ко мне, глаза его горели, как на кладбище, когда он высился над разверстой могилой, облитый молнией. – Вашего согласия никто не спрашивает, мой друг, так уж сложилось, но нам хотелось, чтобы вы хотя бы поняли, ради чего все это делается…

– Но я не хочу!

– Ах, боже мой! – Манон хлопнула себя по коленям. – Да неужели же тебе охота болеть, страдать, чтобы наконец в мучениях умереть, как муха или собака?

И тут мое терпение лопнуло.

– Vaffanculo! – вскричал я. – Vaffanculo! Понятно? Нет? Тогда французским языком вам говорю: идите в жопу, ваша светлость! В жопу!

Маркиз вздохнул.

Я достал из кармана пузырек, выдернул стеклянную пробку и встряхнул сосуд, над горлышком которого возникло облачко пара.

– Любопытно, – сказал де Бриссак насмешливо. – Это вам Огюст всучил? Ах, Огюст, бедный, наивный Огюст… О, черт!..

Манон вдруг побледнела, схватилась за горло, из глаз полились слезы, а нос превратился в жеваный ком.

Никакого запаха я не почувствовал, но у меня распухли губы и нос.

Маркиз взмахнул руками, попятился к окну и с изумленным лицом осел на пол, уронив столик с подсвечниками.

Вспыхнула штора.

Схватив Анну за руку, я увлек ее к двери.

– Мишель, я сейчас задохнусь! – прохрипела она, спотыкаясь и чуть не падая. – Боже, Мишель!..

Мне удалось вытащить ее в приемную и вытолкать в коридор.

– Куда? Куда мы?

– Туда! – с трудом выговорил я. – Отсюда!..

Девушки в подземелье дрожали и вскрикивали, когда мы с Анной – я не хотел называть ее Дианой – снимали с них мешки и веревки, а освободившись от кляпов, закричали в голос. Они обступили нас и выкрикивали наперебой: вопросы, проклятия, жалобы так и сыпались из их милых уст.

Наконец я не выдержал и призвал к тишине.