– Итак, мадемуазель, – сказал я, дождавшись, когда они успокоятся. – Перед вами выбор – остаться здесь и погибнуть или бежать с нами и, может быть, погибнуть. Хотя, если пойдете с нами, остается надежда на спасение. Кто-нибудь да спасется…
– Значит, выбора нет? – спросила черноокая красавица с гневным взглядом.
– Вы можете остаться здесь, и, возможно, кто-то выживет, а кто-то нет. Одни проведут остаток жизни в этих бутылях в ожидании воскрешения, других сожгут в печи, как отходы. У ворот замка бушует разъяренная толпа. Я не знаю, кто они и чего хотят. Возможно, это друзья, которые встретят нас с распростертыми объятиями. Но, может быть, это враги, которые попытаются убить нас. Не знаю. И нет времени выяснять. Позади Стикс, впереди – пылающий Флегетон. Мы можем попытаться пройти через огонь и обрести свободу. Кто-то погибнет… Может быть, вы… или вы… или я… возможно, все мы погибнем…
– Значит, выбора нет, – сказала черноокая.
– Нет, – сказал я. – Но я хотел бы попробовать…
– Да вы революционер! – насмешливо проговорила худощавая блондинка.
– Боже упаси, – сказал я. – Более того, мадемуазель, на самом деле я хочу, чтобы выжила лишь вот эта женщина, только она. Именно она превратила мою кровь в золотой ихор, и это стоит жизни. – Я взял Анну за руку. – А на остальных мне, по правде говоря, плевать.
Девушки притихли.
– До сегодняшнего дня, – сказал я, – да что там, до этой минуты я не знал, что у меня есть девиз. А теперь знаю. И звучит он так:
– Я с вами, – сказала черноокая. – Но мне бы хоть нож в руки…
– Наверху, может быть, найдется какое-нибудь оружие. Сколько вас?
– Девять, – сказала блондинка. – Но пойдут, возможно, не все.
– Что ж, – сказал я, – в путь, мои милые. А что нас ждет, узнаем там, на другом берегу…
Помещик Яков Сергеевич Одново, обалдуй, тлетворная тля и сердечный друг Достоевского.
Его дочь Шурочка, Коринна Фиванская, красавица с обожженной коленкой.
Его жена Дашенька Дорн ан Дорндорф, могучая и ненасытная.
Его теща старуха Кокорина, известная домовладелица и живодерка.
Любвеобильная мадам Таллис, впоследствии мадам Одново.
Управляющий кирпичным заводом Владимир Преториус, рационалист и скептик.
Его жена Наталья Ивановна, домовитая и снисходительная.
Его сын Георгий, создатель детектора лжи.
Учитель Купорос, нигилист, богоискатель и сладострастная скотина.
Неистовый Осот,
Знойная красавица Полина Вивиани де Брийе по прозвищу Кругленькая.
Ее любовник из второй спальни Павел Уствольский, загадочное лицо.
Ее сын Виктор по прозвищу Вивенький, донжуан и
Великий князь Павел и его наивная племянница Элиза.
Княгиня Сумарокова, известная фурия и труперда.
Варвара Дашевская, Эринна Лесбосская, нигилистка и небесная самка, впоследствии – Мадам Галифе.
Ее сын Иона Плачущий, командир эскадрона Первой конной армии РККА, босоногий заступник и целитель, и его верная жена – хроменькая Татьяна.
Княжна Софья Исупова, Сафо Митиленская, жена Виктора Вивиани де Брийе, слепая кокетка.
Герман Сарторио, магистр фармации, хозяин аптеки, его жена Елизавета (в девичестве Преториус) и их дети – Евгений и Мати.
Господин Дыдылдин, правая рука Сарторио, обладатель ученой степени провизора и убежденный либерал.
Мишель Малиновский, белогвардеец из бывших студентов, милый, но говорливый.
Сесиль Леру-Преториус, немецкая подстилка, кинозвезда и любящая дочь.
Гибнет моя Византия не потому что враги одолели а потому что состав земли изменился…
28 января 1881 года в 8 часов 38 минут утра Анна Григорьевна Достоевская положила ладонь на глаза мужа и поняла, что он умер.
Смерть Достоевского стала настоящим счастьем для Якова Одново.
Наконец-то у него появился повод, чтобы сбежать из Знаменки, из дома, где с утра до вечера приходилось терпеть капризы беременной жены, скучищу долгих зимних вечеров, отсутствие развлечений, одиночество, которое не могли скрасить ни книги, ни наливки, ни тайные ласки горничной девушки Танечки и ее матери Татьяны.
Все в доме, все в уезде и почти все в губернии знали, что господин Одново состоял с Достоевским в переписке. Сомневающимся он был готов предъявить собственноручные письма писателя, а также письма Льва Толстого, Тургенева, Писемского, Гончарова и других властителей дум и душ, адресованных не обалдую Яшке, как соседи называли его за глаза и в глаза, а глубокоуважаемому Якову Сергеевичу.
