Умом Яков Сергеевич понимал, что радоваться этому нельзя, стыдно, вредно для поджелудочной железы, что Анна была хоть и плаксой и занудой, но страстно его любила, да вдобавок была красавицей.
Он пытался заставить себя страдать, даже завел дневник для «исповеди великого грешника», намереваясь открыть миру, какой он ужасный негодяй, бесчувственное чудовище и тлетворная тля, но после поминок в его спальню явились Танечка и Татьяна, которые всю ночь проявляли чудеса сострадания, и утром он забыл о дневнике и о том, какой он негодяй и тля, да и не было у него никогда протестантской тяги к упорядочению душевного хозяйства…
Через неделю после похорон Анны было решено, что следует наконец крестить младенца.
Во время крещения девочки в Ховринской церкви на священнике вспыхнула риза, случился пожар, батюшка и младенец получили ожоги.
Это событие было расценено, разумеется, как дурной знак, но на радостях уже на третий день о нем забыли.
Старуха Кокорина отозвала из Знаменки сына, назначила содержание для внучки, которую приказала назвать Александрой, Шурочкой, а не Сафо или Коринной, как хотел было отец, и прислала в помощь няньку – свою старшую дочь Дашеньку, которая должна была следить за хозяйством и воспитанием девочки.
Дарья Михайловна была отправлена в Знаменку, чтобы, как выразилась старуха Кокорина,
Одново был поражен высоким ростом и широкими плечами свояченицы, ее хищными усиками, эпической грудью и пышной задницей, которые не могли скрыть никакие ухищрения портних.
Половицы под нею стонали и трещали, тогда как в ответ на шаги Якова Сергеевича лишь робко попискивали.
За ужином он попытался развеселить Дашеньку рассказами о забавных случаях из своей жизни, но она слушала молча, без улыбки, звучно перемалывая цыплячьи кости, и открывала рот только для того, чтобы опрокинуть в него очередную рюмку тминной. Пила она порядочно, но не пьянела.
После трапезы Яков Сергеевич снял было со стены гитару, чтобы развлечь каким-нибудь романсом госпожу Доннерветтер, как он ее мысленно окрестил, но Дашенька встала из-за стола, прямая как выстрел, и приказала гулким голосом: «А теперь – спать!»
Яков Сергеевич не осмелился перечить и зайчиком, зайчиком побежал в свои покои, подгоняемый стоном половиц, который следовал за ним по пятам.
Дашенька без церемоний вошла в его спальню, перекрестилась на образа и стала раздеваться.
Одново был так заворожен зрелищем рождения могучего женского тела из бурлящего облака черных шелков и белоснежных кружев, что до него не сразу дошли слова госпожи Доннерветтер, которая приказала ему занять
Госпожа Доннерветтер взяла на себя все заботы об имении, хозяине и его дочери, отстранив от дел старенькую домоправительницу Марью Власьевну.
Дашенька была справедливой, но строгой хозяйкой, ненасытной самкой, а кроме того, женщиной, которая умела за себя постоять. Первым делом она прищемила хвосты Татьяне и Танечке, а остальным женщинам показала красноречивый кулак величиной с кочан капусты.
Когда старуха Кокорина пожурила ее за связь с неженатым мужчиной, Дашенька в гневе схватила любимую старухину кошку, голыми руками разорвала несчастное животное пополам, обагрив его кровью свою эпическую грудь, и сказала, глядя матери в глаза: «Так будет со всяким, кто попытается меня обидеть».
– Теперь я понимаю, – сказала старуха, – почему твой муж упал с лестницы.
После того случая она перестала приезжать в Знаменку, но лишить Дашеньку наследства все-таки не отважилась.
Однако через два года Дашенька и Одново обвенчались, поскольку вдове мануфактур-советника предстояли роды, и вскоре она произвела на свет мальчика, названного Ильей. На его крестинах состоялось торжественное примирение старухи Кокориной с дочерью и зятем, все плакали, целовались и просили прощения.
После родов здоровье Дашеньки пошатнулось, явились головокружения, мигрени и дурные сны. Целыми днями она лежала в постели, раскладывала пасьянсы, пила пилюли и требовала, чтобы Марья Власьевна толковала сны тоненьким голосом, а не басом, как привыкла.
Ее муж с утра выпивал для аппетита, за обедом – для пищеварения, за ужином – для сна, а в промежутках – для бодрости.
В будние дни он принимал ласки Танечки и матери ее Татьяны, а по субботам и воскресеньям доставал из глубины шкафа книгу
