Развернув картину, переданную мадам Обло, он чуть не упал в обморок. Шурочка как-то со смехом обмолвилась, что дама на портрете похожа на нее, но такого сходства Георгий не ожидал. Эти узкие зеленоватые глаза, высокие скулы, губы, подбородок, вьющиеся рыжеватые локоны, обрамляющие чистый лоб, он целовал по сто раз на дню, и вот ее нет, и он растерян, огорчен, одинок…
А в конце декабря в университете к нему подошел Варфоломеев и с кривой усмешкой протянул немецкую газету. В заметке, отчеркнутой карандашом, говорилось о некоей Барбаре Д., которая была застрелена на террасе цюрихского кафе. Это случилось в полдень. Высокий мужчина в шляпе приблизился к госпоже Д. и трижды выстрелил из револьвера ей в голову, после чего, воспользовавшись суматохой, скрылся. Тело госпожи Д. доставлено в больницу святого Георгия.
– Это Дашевская, – сказал Варфоломеев. – Оказывается, наша Варвара была агентом-провокатором охранки, но товарищи ее раскрыли. Справедливость, как говорится, восторжествовала.
– Откуда вам известно, что это была именно она?
Варфоломеев загадочно улыбнулся.
– Не сомневайтесь, Преториус, сведения из надежных рук.
– Она погибла? Здесь не сообщается…
– Три пули в голову, Преториус! – воскликнул Варфоломеев. – Три пули! Да и не пишут о живом человеке «тело», а здесь написано «тело доставлено в больницу».
Очнулся он на скамейке в Юсуповском саду, на той самой скамейке, на которой Шурочка рассказывала ему о покушении на великого князя, на той же скамейке, где месяцем раньше Варвара вдруг прильнула к нему и прошептала: «С тобой я стала одержимой самкой. На мне только юбка и чулки. Мы можем сделать это где-нибудь здесь? Я готова хоть в кустах, как последняя блядь, ну пожалуйста, Жорж!»
Он потерял и Варвару, и Шурочку, и любовницу, и любовь.
Встал и пошагал к выходу, волоча за собой горбатую тень.
Княжна Софья Исупова была очень хороша собой, довольно умна, но слепа от рождения. Много лет за нею неотступно следовала
Софье покровительствовала известная фурия и труперда княгиня Сумарокова, которая передвигалась в инвалидном кресле и своей безжалостной язвительностью наводила ужас на высшее петербургское общество.
Однокашник Вивенького по лицею Мишель Исупов, представляя его сестре, назвал приятеля «Казановой и Протеем нашего времени».
– Так значит, вы бабник, Виктор? – спросила Софья, выговаривая немножко в нос, как делала всегда, когда пыталась спрятать смущение или хотела кого-нибудь уколоть. – И разбираетесь в женщинах? А как на ваш вкус – правда ли, что у меня
– Безусловно, – ответил Вивенький. – Но в какой же дурацкой книге вы это выражение вычитали, Софья Михайловна?
Она рассмеялась.
– Зовите меня Сафо, хотя стихов я не пишу, а из-за своей красоты и кротости к сафической любви неспособна. Прикажите, пожалуйста, принести вина – выпьем за знакомство.
Оказалось, что Сафо любила театр. По ее словам, обычно все первое действие она напряженно соображала, кто кому кем приходится, а уж потом отдавалась спектаклю без остатка. Ее не волновали декорации и костюмы – она вся обращалась в слух.
– Если судить по вашему опыту, театр – искусство для слепых, кинематограф – для глухих, – заметил Вивенький.
– Ну, по известной причине в кинематографе я и не бываю, – сказала она, тронув пальцем свои очки с синими стеклами. – Братец говорил, что вы занимаетесь книгами…
– Главным образом книгами для народа.
– Лубком?
– Просветительской литературой.
– А вы впрямь донжуан или Мишель, как всегда, приврал?
– Скажите, Сафо, что я должен ответить, и я отвечу.
– Да вы хитрец!
– А вы кокетка.
– Боже мой, я?! – Она протянула ему свой бокал. – Впрочем, это вы на меня так действуете. От вас веет чем-то таким… таким этаким… Научите меня целоваться?
– Сафо… – Вивенький запнулся. – Ваше сиятельство…
– Наше сиятельство вас оскорбило? Или я попросила о чем-то невозможном? Аннушка тоже говорила «невозможно», но ведь я ее выучила по-французски, и она даже не забрюхатела!
Из дальнего угла гостиной к ним подъехала в своем кресле княгиня Сумарокова.
– Чем это ты, милая, так поразила господина де Брийе? Мне казалось, это невозможно…
– Спросила, не научит ли он меня целоваться, а месье вдруг скуксилось.
– Ох, уж это обсуждайте без меня. – Старуха развернула кресло. – Одно скажу: с огнем играете, детки!
– Приходите в субботу, мы будем ждать вас, господин де Брийе, – сказала Сафо, протягивая руку для поцелуя, а другую – Аннушке. – До встречи, Виктор Евгеньевич.
Он молча поклонился.
Друзья, знакомые, сослуживцы, любовницы и начальники – все восхищались его самообладанием и находчивостью, но тем вечером Вивенький до того растерялся, что по возвращении домой рассказал обо всем матери.
