Реакционные издания цитировали Ломброзо, который полагал миносеизм – ненависть ко всему новому – врожденным свойством человеческой природы, тогда как филонеизм – любовь ко всему новому – считал болезнью гениев и аффективных дегенератов. И если с гениями, каковых в мире единицы, при определенных условиях еще можно мириться, то дегенераты ввиду их неизлечимости подлежат
– Врут и те, и эти, – резюмировал Георгий. – А уж ссылки на Ломброзо, завзятого врага здравого смысла, и вовсе за рамками приличий. Он – артист, фокусник, старающийся всеми способами привлечь к себе внимание, чтобы удержаться на плаву и набить мошну. Хотя и у него есть заслуги. Первая – интерес к преступнику, а не только к преступлению, и вторая – попытка опытным путем, при помощи надежных приборов, установить с достаточной точностью, лжет человек или нет…
И он стал рассказывать Шурочке об испытаниях плетизмографа и гидросмигмографа – приборов для измерения кровенаполнения сосудов и изменений пульса, при помощи которых Моссо и Ломброзо иногда удавалось отличить преступника от невинного человека.
– Мне кажется, следует учитывать не только кровяное давление, но и частоту пульса и дыхания, а может быть, и электрическое сопротивление кожных покровов. Но, разумеется, невозможно все свести к физиологии. Важен не столько сам прибор, сколько правильно составленные вопросы. Иногда ответ на невинный вопрос может выдать преступника с головой…
Шурочка была благодарна Георгию за попытки отвлечь ее от мрачных мыслей, но успокаивалась только ночью, когда могла всем своим голым телом почувствовать его голое тело. Одежда мешала, превращала ее в жертву. Не будь рядом прислуги, она разгуливала бы
– В этом есть что-то болезненное, наверное, – говорила она. – Хочется содрать с себя кожу и прижаться к тебе всем своим кровоточащим мясом. Это и называется карнальным чувством?
– Если верить Сенеке, грации, дочери Зевса, обнажались, когда желали показать, что в них нет обмана. В других случаях они надевали полупрозрачные одежды, чтобы подчеркнуть свои прелести…
– А ты не находишь странным, что твое занудство меня возбуждает?
И еще одну странность заметила за собой Шурочка: чем необычнее был способ удовлетворения любовной потребности, тем лучше она себя чувствовала. Поэтому все, о чем Георгий стеснялся просить, она в первые же дни предложила сама и испытала небывалое чувств обновления, когда он выбрил ее ноги и лобок.
А самой странной странностью была ее неудержимая тяга к обсуждению не только чувств, но и мельчайших обстоятельств полового акта, хотя она видела, что Преториусу приходится прилагать усилия, чтобы не обидеть ее молчанием.
– Мне все кажется, что я оказалась в саду, – сказала как-то Шурочка. – В садах Виверны. Помнишь сад в том монастыре, где скрывался волшебник Джованни? Там так хорошо, так красиво и так страшно… И ведь понимаешь, что рядом ужасный Змий, и хаос, и безумие, и ведь знаешь, чем все кончится, но нет сил, как хорошо…
Она остановилась в двух шагах от высокого зеркала.
– Я как будто я и не я, – проговорила она, поворачиваясь боком. – Впервые в жизни вижу себя голой с головы до пят, и мне не стыдно. Удивительное чувство: словно читала о себе в какой-то книге, но ничего о себе не знала, а теперь вижу воочию, и открывается нечто необыкновенное, невыразимое и нестыдное…
Через неделю вернулись из Италии родители Георгия, и тем же вечером, в присутствии Якова Сергеевича и Ольги Оскаровны Одново, молодые люди объявили о своих чувствах и намерениях.
Когда буря отбушевала, решили, что поженятся молодые не в следующем году, а в 1904-м, когда Георгий закончит университет, а в остальном – положиться на волю Божью.
Имплементация воли Божьей требовала расходов, потому что Шурочке хотелось физической близости никак не меньше и не реже, чем Георгию, и они стали давать уроки, чтобы оплачивать номер в приличной гостинице.
Счастью Георгия, однако, мешала ложь.
Он не осмеливался рассказать Шурочке о былой связи с ее мачехой, а пуще всего боялся возвращения Дашевской, мучительного разрыва с ней, а потому радовался каждому дню молчания Варвары. Она обещала вернуться во второй половине сентября, но уже минул ноябрь, а никаких вестей от нее не было.
В середине декабря Шурочка в сопровождении Ольги Оскаровны внезапно уехала в Германию, не сказав Преториусу ни слова.
Мадам Обло вручила Георгию письмо и картину, свернутую трубочкой, но отвечать на вопросы отказалась.
Шурочка писала: «Умоляю, верь мне, но не терзай вопросами, на которые я пока не в силах ответить. Я и сама измучена до боли, до крика, до слез разлукой с тобой, возлюбленным мною, как никакой другой возлюблен не будет. Придет время, и все прояснится. Твоя до ногтей и ресниц Ш.».
