— Тридцать первых серий были самыми напряженными моментами моего детства. Когда слышалась музыка, сопровождавшая титры, мне казалось, что я начинаю пылать, я бы и отца с матерью убил, если бы они попытались встрять между мной и теликом. Из-за этого сериала, собственно, мне и захотелось стать сценаристом. А потом, как-то сентябрьским вечером, показали первую серию четвертого сезона. Та же музыка, те же интриги, те же актеры, а что-то стало не так. Стало дерьмом. И никто не мог объяснить мальчишке, которым я тогда был, куда подевалась магия того, что он считал самой прекрасной в мире вещью. Уже потом, много лет спустя, я прочитал, что сериал выкупил «Парамаунт» и воспользовался отпуском делавшей его команды между третьим и четвертым сезоном, чтобы все там изменить. Машина сломалась навсегда, но это не помешало им снять еще десятки и десятки серий, которые сегодня никто и не помнит.
Тристан аплодирует моей маленькой речи, не переставая смотреть прогноз погоды.
— Я в этом ремесле получил столько оплеух, что мне уже все нипочем, — говорит Старик. — Но при чтении этого сценария у меня возникло ощущение, что мы столкнулись с теми, кто нас превзошел.
— ?..
— Что?
— Луи? Ты всерьез считаешь, что это хорошо?
— На первый взгляд сценарий не выходит за рамки заурядного кретинизма и выеденного микрофона не стоит. Но когда обнаруживаешь спрятанную в нем невероятную идеологическую машину, хочется кричать о гениальности.
— ?..
Замешательство в рядах. Но Старик явно не шутит.
— Похоже, они решили воздействовать на подсознание.
— Это как «скрытый» кадр?
— Вот именно. В безобидные перипетии сериала незаметно подсадили зародыши идей, которые зритель воспринимает непосредственно, в обход своего сознания.
— Луи перегрелся! Это все из-за шока…
— Хотите примеры? Кристина — просто иллюстрация всей официальной болтовни о борьбе против наркотиков в ее наиболее чистом и наименее раздражающем виде. Новые изыскания Фреда уже заранее внушают мысль, что любой экологический принцип ограничен. Промышленник с его бессонницей — это зачаточное оправдание безработицы и повод навести новый глянец на пошатнувшийся экономический либерализм.
Я как-то не очень улавливаю. Но Луи, похоже, уверен в том, что говорит.
— А вы заметили эту странную штуку — атомизацию общества?
— Ато… чего?
— Атомизация — это изоляция людей друг от друга. Заказ еды на дом, болтовня с подружкой по Интернету, восхваление телевидения. Тихая семейная жизнь возводится в культ, становится главной добродетелью, а любой выход из дому подается как потенциальная опасность.
— Ты перегибаешь, Луи. Я ничего такого не заметил.
— А они того и добивались. Хотя вас-то я считал более искушенными, выше среднего уровня. Только не говорите мне, что не оценили по достоинству того типа из политшколы!
Не понимаю даже, о ком он говорит.
— Вначале я недоумевал, зачем он им понадобился, но потом сообразил, что они собираются делать его все значительней и значительней. За три серии он у них превратится в человека ответственного, честолюбивого, альтруистичного и бескорыстного. За три серии! И все это с талантом, который вызывает у меня зависть. Чувство юмора, мелкие слабости, делающие его более человечным, да еще совесть, про которую не стоит забывать, — и он становится просто отличным малым. Если этот персонаж не создан с ног до головы для того, чтобы примирить массы с политикой, будет очень жаль.
— Бред! Бред-бред-бред-бред!
Я бы тоже кричал «бред!» вместе с Жеромом, если бы в доводах Луи меня кое-что не смущало. В том, как Сегюре пытается оттяпать у нас «Сагу», есть что-то, намного превосходящее проблему рейтинга или больших бабок. Известно ведь уже, что телевидение — орудие власти номер один, так что нет ничего удивительного, если государство сует свой нос в область вымысла, раз политические склоки уже никого давным-давно не интересуют.
— Рискую показаться параноиком и жертвой манипуляций, но скажу, что на роль этого студентика они наверняка подыщут актера с замашками будущего президента, идеального народного избранника.
Жером подначивает его идти в своих бреднях до конца, и Луи без всякой жалости наносит удар:
— Если бы мне сказали, что восемьдесят первая серия была написана во время последнего заседания Совета министров, я бы не слишком удивился.
Жером делает вид, будто сражен стрелой прямо в сердце, и валится на диван. Не понимаю, что его так бесит в доводах Луи, кроме некоторого преувеличения, вполне позволительного для выдумщика, которого захлестывает собственное воображение.
— Девятнадцать миллионов зрителей, детки мои. Девятнадцать миллионов.
— Ты нас ко всему приучил, Луи, но государственная пропаганда, «Сага» Большого Брата и промывка мозгов с экрана — такого ты нам еще не втюхивал! Это же настоящий политический триллер в духе пятидесятых!
— Я это там вычитал и никому не навязываю. Но одно несомненно: мы породили чудовище. Кому бы это дерьмо ни пошло на пользу — власти на местах, кризису или продавцам ванили, — оно превзошло нас самих.
Молчание.
