Я только что понял, читая эту восемьдесят первую серию, что когда воруют героя, это еще не самое худшее, что может случиться со сценаристом. Худшее — это когда кто-то другой пробует идти по твоему следу, тщетно пытаясь не сбиться с него. Это все равно что получить прощение за проступок, которого не совершал.
Джонас становится своего рода героем, верным своему долгу полицейским. В два счета разделывается с Менендесом и упекает его в тюрьму.
Мордехай отдает все свое состояние на нужды обездоленных детей.
Существо отправляют в адаптационный центр.
У Милдред случается выкидыш, но она, быстро оправившись, возвращается в Штаты, где ее ждет блестящая университетская карьера.
Уолтер излечивается от своего рака, а Фред отныне занимается разработкой экономичного и экологически чистого мотора.
Камилла вновь обрела вкус к жизни и хочет подарить ребенка Джонасу.
Увы, не все к лучшему в этом лучшем из миров, еще не все нехорошие люди искоренены (надо же, чтобы хорошие могли схватиться с ними врукопашную, если хотите продолжения сериала).
Брюно начинает грабить банки, для семейства Френель это драма, а для Джонаса, который вынужден охотиться на собственного шурина, жестокое нравственное испытание.
Эвелина становится настоящей стервой и из ревности старается расколоть Френелей-Каллаханов, ставших отныне большой дружной семьей.
Изобилие новых персонажей. Некий Тед, известный компьютерщик, общается с Милдред по Интернету, в нем уже предчувствуется безупречный жених. Кристина, непутевая подружка Брюно, прирожденная неудачница, подсевшая на героин. Есть также щеголеватый приятель Джонаса, строящий политическую карьеру, прекрасная принцесса из Ганы, которая ищет свою любовь, несчастный и томимый бессонницей промышленный воротила и многие другие.
— А как вам диалоги?
— Диалоги?
— Ну, они… сдержанны.
— Цели своей достигают.
Ага, достигают, как выстрел из ружья при нехватке аргументов. Деланость из этих диалогов так и прет, все эти люди говорят на каком-то мертвом, ничейном языке, плоском и лицемерном, который попадает куда угодно, но только не туда, куда надо. Искренность превращается в наивность, наивность — в дебильность. Едва подчеркнутая фразировка немедленно становится напыщенной, а язык улицы скатывается к помойке. Резкость — вульгарна, а нежность — на редкость слащава.
— А насчет оригинальности что думаете?
— Оригинальность?
— Трудно сказать…
Нет, совсем не трудно. Бойцовому быку отрезали яйца и сделали из него пахотного вола. Пока я читал, меня не покидало ощущение, что авторы сгладили углы вымысла шлифовальной шкуркой. Невозможно нащупать малейшую шероховатость, все так гладко, что выскальзывает из рук. Пытаюсь их себе представить, этих бедняг, которым сказали: «Не вздумайте делать что угодно! Не вздумайте делать что угодно!» В этом современном мире, который они нам подсовывают, никогда не бывало ни Фрейда, ни Маркса, его не расшатывал сюрреализм, его не обескровил никакой фашизм, и уж, во всяком случае, он не повергает нас в этот великий бардак на исходе века.
Я не уверен, что нашей собственной «Саге» это удалось, но мы хотя бы пытались.
— Больше нечего добавить? — спрашивает Старик.
Нет, нечего. Сказать-то можно было бы много чего, кричать о гнусности, о предательстве, разыгрывать из себя этакую утрированную матерь скорбящую, у которой отняли ее детенышей. Мешать возмущение с потрясением, потрясение с презрением. На самом-то деле просто противно.
— В юридическом смысле тут сделать ничего нельзя. Наше моральное право распространяется только на серии, предусмотренные договором. Это моя вина, — говорит Луи.
— Это уж точно не твоя вина. Неужели ты в самом деле думаешь, что хоть один из нас мог предвидеть, во что выльется «Сага», когда мы тут встретились, на этом самом месте?
В конце концов, «Сага» уже ничего не может нам дать, благодаря ей мы теперь на коне и даже при деньгах. Мы неплохо развлеклись и нашли себе работу на ближайшие два года. А позже, когда старость прикует нас к постели, нам будет достаточно увидеть на экране малейший эпизод из «Саги», чтобы вспомнить часть своей юности.
— Вы меня небось сочтете сентиментальной дурочкой, но больше всего мне жаль наших героев. Все, кого мы любили, станут людьми, которых в обычной жизни презираешь.
— А меня вы сочтете циником, — говорит Жером, — но попытайтесь представить, какую потрясающую кормушку они себе устроили.
— Я знаю, что сойду просто за демагога, — говорю я, — но больше всего мне жаль девятнадцать миллионов человек, которые дошли с нами досюда. Видели сериал «Миссия невыполнима»?
Различные реакции. От ностальгического мычания Тристана до категоричного «нет» Матильды.
