Когда разгорелись факелы, королева увидела комнату сорок на сорок шагов без окон и с полом, мощеным плитняком. Пахло сыростью и землей. Давно не топленый камин был полон побелевших углей, голые стены покрывали белесые пятна плесени и шапки грибка. Посреди комнаты стоял громадный круглый стол, футов десяти в поперечнике, на котором через равные промежутки стояли какие-то странные фигуры, вырезанные из дерева, потемневшие от времени. Внутри круга, образованного фигурами, стояла широкая полукруглая чаша из темного металла, вся испещренная непонятными знаками – то ли орнаментом, то ли письменами на неведомом языке. Ингеборг заметила, что неуверенное и даже испуганное выражение исчезло с лица Аргальфа. Банпорский король вновь был спокоен.
- Вот, Ингеборг, место, куда я прихожу, чтобы обрести силу, - сказал он. – Ты христианка, поэтому даже не подозреваешь о том, как сильны были древние боги, которым поклонялись мои предки. Ты хочешь узнать мою историю?
- Да!
- Твой бог не простит тебе отступничества.
- Теперь мой Бог – ты.
- Тогда выслушай меня, - Аргальф зажег факелом толстые, в руку мужчины темные свечи в центре стола, и воздух наполнился приятным горьковатым запахом каких-то трав. – Тысячи лет назад моего народа построили первый кромлех, на котором принесли жертву Праматери – Той, которая сотворила весь род человеческий. Вы, христиане, называете ее Евой. Праматерь соблазнила первого мужчину своей красотой, и от их союза родился первый смертный человек.
Однако красота Праматери была так совершенна, что даже древние боги и демоны захотели обладать ею. Самым могущественным из них был Фенрис, человек – волк, рожденный другой Праматерью, прародительницей демонов Хэль. Древнейшие люди поклонялись Фенрису и считали его покровителем своих племен. Фенрис полюбил Еву, совокупился с ней, и от того соития произошел Люп – существо, в котором гармонично соединились зверь и человек.
Древние восхищались Люпом. Человек виделся им слабым, несовершенным, оторванным от природы: звери же имели силу, мощь жизни, но не имели разума. Люп же был полубогом, который воплощал мечту о совершенном существе: разум и красота человека соединились в нем с силой и живучестью дикого зверя. Почти две тысячи лет в честь Люпа строились святилища, приносились жертвы. Матери приносили новорожденных детей к алтарям Люпа, чтобыдух человека – зверя вошел в них и сделал храбрыми, сильными и здоровыми.
А потом в наши земли пришли ромеи. Культ Люпа был им ненавистен, потому что ромеи сами считали себя потомками двух близнецов, вскормленных волчьим молоком. Мысль о том, что другой народ может быть сильнее их, была нестерпима для ромеев. Покоряя северные страны, ромеи разрушали капища Люпа, истребляли жрецов. Спастись удалось только очень немногим…
Ингеборг вздохнула. Ноги ее замерзли, и сквозняк из щелей в кладке пробирал до костей. Аргальф же был поглощен своими мыслями. Образы прошлого захватили его. Перед его взором возникали и сменяли друг друга картины, которых он не мог видеть, но которые ожили, возрожденные памятью крови…
Деревни среди леса. Могучие мужчины в одеждах из кожи и грубого полотна, длинноволосые и бородатые: крепкотелые женщины с ясными лицами, прижимающие к груди розовощеких упитанных детей. Капища Люпа из поставленных торчком огромных камней – менгиров, образующих круги и полукольца. Алтари, на которых громоздятся дары леса, окровавленные туши животных, и рядом на кольях вывешены посвященные богам скальпы, снятые с убитых врагов. Костры, запах жареного мяса щекочет аппетит, и молодежь танцует под бубны и свист флейт. Разгоряченные вином, танцами и весенним теплом мужчины и женщины сбрасывают одежды, взявшись за руки, бегут в чащу, чтобы, упав в душистое разнотравье зачать новую жизнь. А в это время жрецы в накидках из волчьих шкур утробно поют молитвы у жертвенников, острыми кремневыми ножами разрезают еще теплое мясо на ломти, а рядом женщины-жрицы, прикрытые лишь кожаной повязкой на бедрах да распущенными волосами мажут камни жертвенной кровью и поливают землю вокруг требища свежим молоком и травяными отварами…
Взгляд Аргальфа мутнеет, сжимаются кулаки. Он видит, как полыхают деревни, дергаются в лужах крови заколотые мужчины, женщины и дети, те самые, что еще недавно справляли праздник. Воины в круглых железных шлемах, с большими прямоугольными щитами под крики «Рома виктор!» добивают сопротивляющихся, загнав их на край болота. На сосне у менгиров висят тела жрецов и жриц, и горячий, наполненный пеплом и гарью ветер раскачивает их…
- Ты видишь? – Ингеборг коснулась плеча Аргальфа пальцами.
- Это было давно. Мой народ больше не существует.
- Разве ты не банпорец?
- Я потомок Фенриса. Моя мать была посвящена в мистерии Люпа. Она была последней жрицей Бога – Зверя.
- Значит, все, что про тебя говорят – правда?
- Так говорят мои враги, - Аргальф посмотрел на королеву тяжелым взглядом, - Ромеи, погубившие мой народ, были христианами. Потом наши земли захватили франки, вестготы, гермундуры, и все они тоже были христианами.
