С Эндрю хорошо обращались в том переполненном лагере для заключенных. Многие свидетели боялись давать показания против клансменов. И янки решили освободить их за недостаточностью улик, или оттого, что было мало места, или просто потому, что потеряли терпение. Джоузи Уотлинга так и не поймали. И Арчи Флитт не вернулся после той ночи у рыбачьего домика.
Когда Эндрю сидел в лагере, Розмари принесла ему чистую одежду.
— Сочувствую, — сказала она. — Тебе здесь нелегко.
— Да ничего страшного, — ответил Эндрю. — Я привык сидеть в тюрьме.
Он лгал. Лагерь напоминал ему тиски, которые сжимались все сильнее и сильнее, выдавливая из него жизнь.
Когда адвокат Эллсворт объявил Эндрю, что его выпустили под залог, тот, выйдя за ворота лагеря, почувствовал себя заново рожденным: точь-в-точь как в детстве, когда в школе отменяли занятия и перед ним, мальчишкой, распахивался весь мир. Но когда Эндрю вернулся на Чёрч-стрит, 46, жена не пустила его.
В сумерках бутылки на деревьях звенели от ветра, потянувшего с реки. Получался чудесный звук. Что бы там ни говорили о ниггерах, а музыку они делать умеют. Эндрю отлично себя чувствовал. В этот чудесный весенний день река текла так же, как и до прихода человека, и так же будет течь после того, как он исчезнет, и после того, как исчезнут все адвокаты, и судьи, и Розмари, и Джейми — все исчезнут.
Бедная Шарлотта так его любила. Она знала, что он из себя представляет, и все равно его любила. Иногда в пении бутылок на ветвях ему слышался ее милый голос.
Эндрю надел форму полковника Конфедерации и сел в темноте перед домом. Он забыл, как давит воротничок.
Вверх и вниз по реке скользили лодки. Ласточки стремительно пикировали за насекомыми. На мелководье опустилась цапля и, выслеживая рыбу, подняла одну ногу. Это будет последнее, что увидит рыба — неподвижная нога в воде, совсем как водоросль или стебель.
Револьвер был знаком Эндрю так же хорошо, как и Шарлотта. Длинный коричневатый ствол побелел у дула от множества выстрелов; а вот эта щербинка на рукоятке появилась, когда он размозжил череп какому-то ниггеру.
Взошла луна, из кустов выскочила, чтобы поохотиться на раков, лисичка, у которой вот-вот должны были появиться детеныши. Эндрю хотел было застрелить ее, но потом передумал.
Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут[166].
С первым лучом солнца Эндрю Раванель, бывший полковник Конфедеративных Штатов Америки, зашел в дом написать письмо сыну и застрелился.
«Красная Шапочка» только закрылась, как вдруг в дверь раздался тяжелый стук. Макбет, подскочив к двери, открыл ее — и тут же захлопнул.
— Мисс… Там какие-то люди, мисс, хотят поговорить с вами.
— В такой час? Кто…
— Мисс… — Макбет застыл от страха. — На них нет колпаков, но, похоже, это клансмены.
Красотка побежала в спальню за револьвером, а когда вернулась, Макбет исчез.
Она нерешительно остановилась, прислушиваясь к шагам на крыльце. Глубоко вздохнув, подняла револьвер и резко распахнула дверь.
— Господи Иисусе, — выдохнула она.
Исайя Уотлинг дал своей дочери такую пощечину, что она чуть не спустила курок.
— Не поминай имя Господа твоего всуе.
— Папа!
— Почему ты мне не сказала, дочь? Почему ты мне ничего не сказала?
Рядом с Исайей стоял человек помоложе, третий держал лошадей. Красотку била такая дрожь, что ей пришлось схватить револьвер обеими руками.
— Я доверял ему, дочь. Я верил, что человек, который обесчестил тебя, христианин и джентльмен.
Крыльцо скрипнуло, когда на него вошел второй, помоложе.
— Привет, Красотка.
Старик нетерпеливо взмахнул рукой, и молодой отступил в тень.
— Мы были молоды, папа, — сказала Красотка. — Ты когда-нибудь был молод?
— Нет, — ответил Исайя. — У меня не было времени на молодость.
Он нахмурил кустистые брови. Из носа и ушей торчали пучки волос. От него шел горьковатый металлический запах человека, полного гнева.
— У тебя глаза матери, — скривил Исайя губы. — А я и забыл… — Он резко дернул головой, чтобы отбросить воспоминание. — Я верил полковнику Раванелю. Верил ему.
— Эндрю любил меня, папа. Я так плакала, когда узнала… что он с собой сделал.
Исайя провел рукой по лицу.
— Полковник Раванель оставил все своему первому сыну — револьвер, часы, записку…
— Мой Тэзвелл джентльмен. Он получил образование, а теперь занимается продажей хлопка в Новом Орлеане. Даже купил себе дом!
Красотка потерла щеку.
— Я бы никогда не вернулся в Низины. Твоя мать страшно не хотела уезжать из Манди-Холлоу, но я сказал, что нам нужно начать все сначала. Так мы оказались в Броутоне. Я принадлежал массе Батлеру душой и телом тридцать два года. Тридцать два года, душой и телом.
— Этот пакет… от отца Тэзвелла?
— На похоронах полковника кроме нас были только янки, выслеживающие клансменов.
— Дядя Исайя никогда не поддерживал Клан, — улыбнулся кузен Красотки. — Дядя Исайя… разборчивый. Мы с ним нашли полковника и собирались тайно перевезти его в Техас, но полковник… Думаю, в Техасе дела у него пошли бы на лад.
— Это Джоузи, сын Авраама.
Джоузи дотронулся до шляпы.
