— Этого греха тебе никогда не простит ни Бог, ни ангелы — никто. Ты будешь гореть в ярком пламени, будешь корчиться в кипящей смоле, а черти будут протыкать тебя острыми палками. Они будут рвать тебя на куски, будут раздирать твои внутренности и твое сердце, будут лить тебе в глотку расплавленную смолу. И все это за то, что ты не сказал мне имени, написанного на могиле. Только за это, Ретт, только за это. Ты совершаешь страшный грех, скажи, облегчи свою душу.
И Мигель Кастильо опустился рядом с больным Реттом, подставляя свое ухо к его растрескавшимся губам.
— Ну что же ты молчишь? Говори, я весь внимание, я слушаю, Ретт. Говори.
Казалось, что от нетерпения Мигель Кастильо может сам умереть, и его сердце остановится раньше, чем сердце Ретта Батлера.
На его лбу вздулись жилы, а по лицу катились крупные капли пота.
— Ты видишь, Ретт, я плачу, плачу. Но я молю Господа Бога, чтобы он даровал тебе жизнь. Но он не хочет этого сделать, и ты умираешь. Я уже слышу, чувствую, что ты сейчас отойдешь в лучший мир. Там тебе будет хорошо, там будет много воды, много тени и зелени, там нет пустыни.
И эта тирада не подействовала на Ретта Батлера.
Тогда Мигель громко закричал ему в ухо:
— Мерзавец! Свинья! Скотина! Ведь на том свете тебе не нужны деньги. На кой черт тебе золото под землей? Говори! Или я тебя сейчас задушу вот этими руками, прямо здесь. Говори имя!
Но растрескавшиеся губы Ретта Батлера только слегка скривились в подобии ехидной усмешки. Он даже не открыл глаз, чтобы посмотреть на рожу Мигель Кастильо, который, закатив к потолку глаза, напускал на себя вид то святого, то безжалостного палача.
— Ну скажи же, скажи, чье имя написано на могиле? Там, в этом чертовом Сент-Хилле тысячи могил, тысячи имен. А мне надо только одно, только одно, — дрожащим голосом шептал Мигель Кастильо на ухо Ретту Батлеру, — одно имя — и я оставлю тебя в покое. А когда я достану это золото, то я буду молиться о твоем успокоении каждый день, даже дважды в день утром и вечером. Если хочешь, я буду молиться в обед и ночью, даже мои дети будут вспоминать в молитвах твое имя. Только скажи.
Мигель Кастильо схватил оловянную кружку, стоявшую у изголовья.
— Хочешь водички? — он смочил пальцы и помазал губы Ретту Батлеру, — вот тебе водичка. Только скажи имя, одно имя — и все.
Губы Ретта Батлера шевельнулись.
— Нагнись, — чуть слышно, прошептал он.
— Ты что-то сказал, Ретт? Ты что-то сказал? — засуетился Мигель, придвигая ухо прямо ко рту больного. — Говори же, говори!
Казалось, что сейчас сердце Мигеля Кастильо остановится.
В келье царила такая пронзительная тишина, что было слышно, как муха бьется о стекло.
— Говори, я слушаю.
— Скотина… грязная свинья…, — едва шевеля губами, произнес Ретт Батлер.
— Что? Что написано?
— Пошел вон, свинья…, — уже более отчетливо произнес больной.
— Ах ты сволочь, ах ты мерзавец! — заорал Мигель Кастильо, выхватывая из кобуры револьвер и взводя курок.
Ретт Батлер тяжело поднял руку и едва шевеля пальцами погрозил Мигелю.
— Хорошо когда рядом настоящий друг, который может тебя защитить, — прошептал он и закрыв глаза повернул голову в сторону.
— Ах ты мерзавец, ах ты…, — Мигель Кастильо выругался отборной бранью.
Потом поднялся с кровати, засунул револьвер в кобуру и несколько раз прошелся от стены до стены.
— С каким бы наслаждением я пустил тебе пулю в лоб прямо между глаз. У меня даже не дрогнула бы рука. Но я…
Мигель с сожалением причмокнул губами.
— …не могу этого сделать, иначе действительно на всю жизнь останусь бедняком. А так я смогу разбогатеть. Ведь этот Ретт Батлер все-таки благородный человек, он простит меня. И мы поделим наши деньги. Но уж тогда…
Мигель Кастильо остановился и испуганно огляделся, как будто кто-то мог прочесть его мысли.
«Тогда уже я найду способ, как забрать свои деньги. Ведь там, на этом кладбище, нет ни одного доллара, принадлежащего Ретту Батлеру. Все, все, что есть там, принадлежит мне.
И я буду владеть этим золотом.
Я, Мигель Кастильо — и больше никто».
Несколько дней Мигель не отходил от постели Ретта Батлера. Тому то становилось лучше, то вновь делалось хуже. Его жизнь висела на волоске.
Но вот на четвертый день Мигель вошел в келью, где лежал Ретт Батлер и склонился над постелью больного.
— Воды, — попросил Ретт.
— Сейчас я принесу тебе воды, холодненькой, из колодца, — засуетился Мигель, хватая кувшин и выбегая за двери.
Он никому не доверял ухаживать за Реттом Батлером.
Монахи даже изумлялись такой преданности сержанта своему офицеру.
Мигель наполнил кувшин до краев прохладной чистой водой и, стараясь не расплескать ее, заспешил в келью.
Но когда он вошел, Ретт Батлер уже спокойно сидел на краю кровати и курил сигару.
От неожиданности Мигель чуть не выпустил кувшин из рук.
Он осторожно поставил сосуд на столик и пристально посмотрел на Ретта, его правая рука тут же легла на рукоятку револьвера, а большой палец на всякий случай оттянул курок.
— Ретт?! — в изумление проговорил Мигель.
— Ты чем-то удивлен?
— Ты же умирал, ты же шепотом попросил воды.
— Но ты же сам, Мигель, молил Бога, и вот мне стало лучше.
