— Так ты притворялся все эти дни?
— Конечно, притворялся, — сказал Ретт, потирая небритую щеку, — ты не представляешь, как приятно, когда о тебе заботится такой преданный человек, как ты.
Мигель выругался.
— Ты мерзавец, Ретт. Я переживал за твою жизнь, я боялся, что ты умрешь. Я не переживал так, даже когда умирала моя мать.
— У тебя доброе сердце, Мигель, — патетично воскликнул Ретт Батлер, глубоко затягиваясь сигарой и выпуская дым в лицо мексиканцу.
Затем он растянулся на кровати, закинув ноги в сапогах на спинку.
Мигель уже не в силах был сдерживать свое раздражение. Ему хотелось наброситься с кулаками на Ретта, пару раз заехать тому по физиономии.
Но он вспомнил, что Ретт знает имя, написанное на могиле, и поэтому преданно улыбнулся.
— Я рад, Ретт, что ты поправился. Теперь мы поедем на кладбище, откопаем деньги и все будет в порядке. Я их поделю честно — поровну. Половину тебе, половину — мне.
Ретт Батлер пожал плечами.
— Как хочешь. К тому же я тебе не обещал, что скажу имя, написанное на могиле. Ведь я знаю, на каком кладбище закопаны деньги.
Ретт Батлер еще раз затянулся и протянул сигару Мигелю.
Этот жест говорил больше, чем все обещания. Значит Ретт Батлер не очень-то сердился на Мигеля Кастильо.
Мигель взял сигару и принялся курить.
Мужчины некоторое время молчали. Мигель собирался с мыслями — какую же тактику ему лучше избрать в отношениях с Реттом Батлером.
Он лихорадочно перебирал в мозгу всевозможные варианты. Можно вновь начать угрожать ему револьвером, но это, Мигель уже знал, не даст никаких результатов.
Можно было попытаться выудить имя хитростью, но Мигель не был настолько искусен, а Ретт уже достаточно хорошо знал цену всем его словам и обещанием.
Мигеля решил действовать уже знакомым ему способом.
Он отвезет Ретта Батлера в пустыню миль на сорок от самого близкого городка и там, обещая дать воды, выудит имя.
Но Ретт Батлер почувствовал предательские мысли Мигеля.
— Наверное, ты собираешься отвезти меня в пустыню и лишить воды? Но учти, что к этому я готов, я прошел уже раз через это и результат ты видел.
— Нет, что ты, Ретт, у меня не было подобных мыслей. Как ты только мог подумать такое о своем друге. Ведь я готов жизнь отдать за тебя.
— Я уже уверился в твоей преданности, — сказал Ретт Батлер. — Ты заботился обо мне лучше, чем моя собственная мать.
— Вот видишь, какой я хороший друг, Ретт. А твоя мать была очень хорошей женщиной, если родила и воспитала такого благородного человека, как ты.
На лице Ретта появилась лукавая усмешка. Его забавляло, как пресмыкается перед ним Мигель, который еще совсем недавно уверял, что мать Ретта Батлера — шлюха, грязная шлюха, и что у Ретта была целая тысяча отцов.
— Мне кажется, Мигель, ты только недавно вспоминал о моем отце, вернее, говорил о каких-то моих отцах…
— Нет, что ты?! Твой отец — благороднейший человек, ведь он дал своему сыну прекрасное воспитание.
— Что ты знаешь о моем отце? — довольно холодно спросил Ретт Батлер.
— Нет, конечно, я его в глаза не видел, но нетрудно догадаться, что он почтенный джентльмен и благородный человек. И мать у тебя просто золотая женщина, ну почти как моя…
Мигель осекся.
Дверь распахнулась и на пороге появился монах.
Мигель тут же бросил окурок на пол и растоптал его.
— Вы спрашивали настоятеля. Отец Рамирос только что прибыл. Я сказал ему, что вы желали с ним поговорить, и он согласился.
Мигель засуетился.
— Извини, Ретт, но я должен поговорить с настоятелем монастыря. Это не займет много времени, но мне обязательно нужно поговорить. Только смотри, никуда без меня не уезжай.
Он повернулся к монаху.
— Не выпускайте моего друга одного, он еще очень слаб, чтобы ехать верхом. Мы поедем вместе после обеда.
Мигель умоляюще посмотрел в глаза Ретту Батлеру.
— Обещай мне, друг, что один никуда не поедешь. Я так беспокоюсь о твоем здоровье.
— Последнего ты мог и не говорить, — заметил Ретт, — я дождусь твоего возвращения.
— Прошу сюда, — сказал монах, указывая вглубь коридора.
Мигель вошел в низкую дверь.
Это была мастерская, где монахи, резчики по дереву, изготавливали скульптуры. Все стеллажи, стоящие вдоль стен, были уставлены предметами культа.
Здесь были и ангелы с крылышками, и девы Марии, и распятия.
Скульптуры многочисленных святых и епископов украшали узкие подоконники.
В мастерской пахло деревом, свежими стружками, красками и конечно воском.
В небольших чашечках стояли краски.
Несколько загрунтованных скульптур казались белоснежными в этой полутемной комнате.
Мигель Кастильо потер глаза, пытаясь приучить их к темноте. Он не мог увидеть лица мужчины в монашеском одеянии, стоявшем спиной к окну.
Была видна лишь тонзура и широкие плечи.
Решив, что перед ним тот, кого он ожидал, Мигель Кастильо раскрыл объятия.
— Неужели ты меня не узнаешь, брат? — вскричал он, подбегая к настоятелю и опускаясь на колени, — ведь это я — твой брат, Мигель.
Настоятель холодно посмотрел на своего заблудшего брата и в знак приветствия слегка склонил голову.
