— Ваш друг? Нет, он молчит.
— Как молчит? Почему молчит?
— Он слишком слаб, чтобы разговаривать.
— Но он будет жить? — с надеждой в голосе спросил Мигель.
— Думаю, что да. Ведь ваш друг еще молод и надеюсь, силы вернутся к нему.
— Господи, спасибо за твою милость, — воздев руки, воскликнул Мигель Кастильо.
— Правильно, сын мой. Только на Господа остается всем нам уповать. Правильно.
— Спасибо, святой отец, спасибо, — Мигель Кастильо принялся кланяться вслед удаляющемуся монаху.
Затем вытащил из кармана плоскую флягу, повернулся к распятию, вскинул руку и принялся жадно глотать спиртное. Он осушил небольшую фляжку до дна, оглянулся по сторонам и засунул ее за распятие.
Потом он несколько раз перекрестился, набрал полную грудь воздуха, распахнул дверь и переступил порог кельи.
Сразу ему в нос ударил какой-то неприятный запах лекарства, и у Мигеля Кастильо запершило в горле, он хотел громко чихнуть, но сдержался.
— У, дьявол, — пробормотал он, пристально вглядываясь в измученное лицо Батлера.
Мигель подошел к больному и зашептал:
— Ретт Батлер, ты меня слышишь? Это я, Мигель Кастильо. Ты меня слышишь? Подай мне знак, что ты жив.
Обожженные солнцем веки Ретта Батлера дрогнули.
Обрадованный тем, что Батлер его слышит, Мигель почувствовал себя совсем раскрепощенным. Он радостно потер ладони и, счастливо улыбаясь, сел на постель больного.
— Знаешь, Ретт, тебе очень повезло: ведь рядом с тобой оказался я, а не кто-нибудь другой. Другой бы бросил тебя, плюнул бы на тебя, оставил умирать. Кто такой Ретт Батлер… А я вот привез тебя сюда, устроил в госпиталь при монастыре. А святой отец… Ты знаешь, что сказал мне святой отец?
И Мигель Кастильо тронул Ретта Батлера за плечо, тот приоткрыл на секунду глаза.
— Святой отец говорит, что ты очень молод и силен, так что через пару дней поправишься — и все будет замечательно.
Мигель Кастильо вновь удовлетворенно потер ладони.
— Знаешь, Ретт, мне страшно подумать, что могло случиться, окажись ты в пустыне один. У меня волосы на голове встают дыбом и руки начинают трястись, а сердце опускается куда-то вниз, наверное, к пяткам падает, когда я начинаю думать о том, что бы с тобой могло произойти. Знаешь, как хорошо, когда у человека есть настоящие друзья, которые могут о нем позаботиться.
Мигель склонился к Ретту Батлер и зашептал ему прямо в ухо:
— Знаешь, друг, если бы не я, не Мигель Кастильо, ты бы уже давным-давно был мертвым. Своим чудесным спасением ты обязан только мне. Послушай, Ретт, у тебя есть родители, мама, папа?
Не увидев на лице больного никакого движения, Мигель Кастильо сокрушенно покачал головой.
— Я так к знал, ты — сирота. Никого у тебя нет на всем свете, только я, твой единственный истинный друг, только я. Ты слышишь меня, Ретт, ты всегда можешь рассчитывать на меня, на Кастильо, на мою помощь. Ты всегда можешь опереться на мое крепкое плечо. Знай, я тебя не брошу в беде ни-ког-да. А у меня…
Мигель чуть не пустил слезу, его глаза увлажнились.
— … у меня ведь тоже никого нет. Только ты, Ретт, только ты. Значит, мы с тобой два одиноких человека и поэтому должны держаться вместе. Ведь в этом мире выжить в одиночку так тяжело. А вдвоем легче. Правильно я говорю?
Мигель Кастильо говорил так, что могло показаться, что он всецело верит в то, что говорит, и говорит абсолютно правдиво и искренне, а на самом деле ему хотелось вцепиться в горло Ретта Батлера и вырвать из него имя, написанное на могиле.
Но он понимал, что тот будет держаться до последнего.
— Знаешь, Батлер, — вновь склонившись к уху больного зашептал Кастильо, — ты меня должен простить. Меня простил даже Бог, я молился, вот сейчас молился о тебе. Я просил Господа Бога и пресвятую Деву, чтобы они даровали тебе жизнь. Знаешь как я молился, у меня даже слезы текли по щекам. И видишь: они услышали мою мольбу. Ты жив, почти здоров, скоро твои дела пойдут на поправку. А меня ты должен простить. Ведь признайся, Ретт, на моем месте ты поступил бы точно так…
— О, дьявол, — Мигель Кастильо вдруг вскинул вверх руки, — мы могли бы уже иметь эти деньги, не случись всего этого. Зачем ты заболел? Будь проклят этот день!
Мигель Кастильо принялся колотить себя в грудь кулаком.
— Это проклятое солнце, проклятая жара виноваты в том, что ты лишился сил, а у меня помутился рассудок.
Наконец Мигель понял, что признаниями в вечной дружбе и преданности ему Ретта не пронять.
И он решил изменить тактику.
Он прикоснулся к руке больного, потом положил свою голову ему на грудь и прислушался к биению его сердца.
— Знаешь, Ретт, твое сердце едва бьется, оно вот-вот остановится… О, Господи, — отрываясь от груди больного, воскликнул Мигель, — не дай ему остановится! Но оно чуть бьется. Ретт, ты меня слышишь? Ты сейчас умрешь…
Мигель поднял глаза к потолку.
— Господи, как я не хочу этого. Мне хочется, чтобы ты жил, чтобы мы достали эти деньги. Будь они не ладны. Но если ты сейчас умрешь, отдашь Богу душу, не назвав мне имени, написанного на могиле — это будет страшный грех, поверь мне, Ретт.
В порыве исступления Мигель даже закрыл глаза.
