— Это сложный вопрос. Я не жил ни с одной из женщин слишком долго, чтобы дождаться собственных детей. Наверное, есть. А ты, Ретт, был когда-нибудь женат?
— Нет, — коротко ответил Ретт Батлер, раскуривая новую сигару.
— А почему?
— Не успел.
— А что, разве для этого нужно много времени?
— Кому как.
— И тебе не попадались хорошие женщины?
— Попадались, даже очень хорошие, очень богатые…
— Богатые — это очень хорошо, — заметил Мигель Кастильо. — Вот у меня никогда не было богатой жены, а то, может быть, и я завел бы собственный дом, увидел бы детей. Но теперь, если у меня заведутся деньги, я вспомню одну из своих жен, вернусь к ней и заживу спокойно и счастливо.
— Думаю, что ты, Мигель, не создан для спокойной и счастливой жизни.
— Это ты верно заметил, Ретт, спокойную жизнь я не люблю, меня все время тянет на приключения. Я и сам этого не хочу, но все получается само собой. Но, наверное, в этом виноват местный климат, и если у меня заведутся деньги, я уеду куда-нибудь, где природа не располагает к мошенничеству.
— И куда же ты подашься?
— Самое главное, Ретт, уехать туда, где меня никто не знает. Я куплю себе новые документы, сменю имя — и больше меня здесь никто не увидит.
— И тебе, Мигель, не обидно, что больше твои портреты не будут украшать стены домов?
— Почему, Ретт, я захвачу с собой пару портретов на память.
— И начнешь ими хвалиться перед детьми, когда они подрастут?
— Нет, что ты, детей нужно воспитывать в строгости. Хотя, может быть, я отрежу текст и буду показывать свое изображение, каким я был в прежние годы. И вообще, Батлер, детей нужно воспитывать в строгости, как воспитывал меня мой отец.
— По-моему, его воспитание не пошло тебе на пользу.
— А он и меня, и моего брата-настоятеля воспитывал одинаково. Еще неизвестно, может через пару лет я стану святошей, а мой брат подастся в разбойники. Все возможно в этом мире, Ретт, — философски заметил Мигель Кастильо. — Ведь ты, наверное, тоже не подозревал, что способен на злодейство? Ведь тебя же не учили убивать людей? Тебя обучали хорошим манерам.
— А я даже убивать умею элегантно, — заметил Ретт Батлер, — и без нужды я никогда не стреляю.
— А вот я могу убить человека просто так, — спокойно сказал Мигель. — Посмотрит он на меня плохо и бац… готов. Я даже сам не успеваю заметить, как это получается.
— Ты мерзавец, Мигель, — сощурив глаза, сказал Ретт Батлер.
— А ты со мной поосторожнее! — возмутился мексиканец.
— Ты меня вообще не интересуешь.
— Что-то ты странный, Ретт, — насторожился Мигель Кастильо, — все молчишь, молчишь, как будто о чем-то думаешь.
— Думаю, Мигель, вспоминаю одну историю.
— Какую?
— Да я вспоминаю про одного убийцу, очень знаменитого, не чета тебе.
— В этих краях столько убийц — и все они знаменитые! Но, правда, жизнь у них короткая, — сказал Мигель Кастильо, сдвигая шляпу на затылок.
— Вот и я говорю, у убийц всегда короткая жизнь, даже если он великий убийца.
— Ты что, Ретт, видел хоть одного великого убийцу?
— Нет, видеть не видел, но мне кое-что о них известно.
— Так расскажи, будет интереснее ехать по этой пыльной дороге.
Ретт Батлер задумался, затянулся сигарой.
— Ну что ж, слушай, я расскажу тебе о Билли, убийце.
— О Билли-убийце?
— Ну да, о нем.
— Я что-то не слышал.
— Да, о нем в этих краях поговаривают довольно часто, вспоминают недобрым словом.
— Брось ты, не хочу я слушать, это все выдумки, вранье.
— Нет, не выдумки, Мигель, это правда, — сказал Ретт Батлер, сплевывая в пыль.
Он слегка натянул вожжи, щелкнул кнутом и кони побежали чуть быстрее.
— Его звали Билл, а кличка у него была Убийца-герой. Это был подонок, грабивший в захолустье.
Потом он стал ковбоем и принялся бесчинствовать на границе.
Он сел на лошадь и научился прямо сидеть в седле, как ездят техасцы, а не так как ты, Мигель. Он не откидывался назад, как ездят в Калифорнии. Ему, правда, не удалось дотянуться до собственного легендарного образа, но он к нему был очень близок.
В Билли всегда оставалось что-то от нью-йоркского вора.
К мексиканцам он питал ненависть, точно такую же, как и к неграм.
Но последними его словами была грязная испанская ругань.
— Ладно, Ретт, не надо говорить о том, что я мексиканец, не надо намекать.
— Да нет, я совсем не к тому, ведь ты не мексиканец, а испанец.
— Да, точно, я испанец, а испанцы — это великие люди, — гордо выпятив грудь, произнес Мигель Кастильо и подбоченился. — Давай, рассказывай дальше, а то я уже забыл, о чем ты говорил.
— Так вот, этот Билл от следопытов научился бродяжничать. Он постиг и другое искусство, еще более сложное — он научился управлять людьми.
И то и другое помогло ему стать удачным конокрадом.
Иногда его притягивали гитары и бордели. Он любил пересечь мексиканскую границу и немного поразвлекаться там. Но Мексика ему не очень нравилась, он любил простор.
И поэтому, погуляв немного, вновь возвращался в Америку.
