— Это в самом деле случилось со мной и временами случается и теперь. Простите, Розалина, у меня мысли заняты теперь другим. Должен признаться, — продолжил Ретт Баттлер, немного помолчав, — может, в отношении к вам я нахожусь не на высоте, но дело в том… Поверите ли, тут замешаны то ли духи, то ли приведения, но как это ни странно, я словно околдован. Меня что-то преследует всю жизнь, омрачает существование, пробуждает неясное томление.
Ретт Баттлер замолк, поддавшись воспоминаниям, буквально погрузившись в них.
— Так вот, — сказал он и снова замолк.
Розалина, чтобы вывести его из оцепенения, сжала ему ладонь.
И Ретт Баттлер сперва не очень уверенно, а потом все более непринужденно стал рассказывать о том, что составляло тайну его жизни. Он уже давно не говорил так много и долго, не рассказывал о подобных чувствах, не делился ни с кем воспоминаниями.
Ведь в самом же деле, невозможно было рассказать полковнику Брандергасу о том, что мучило его в детстве, о том, что ему ближе не погони и кровавые схватки, а нежные воспоминания о спокойной жизни в Чарльстоне. Это было неотвязное воспоминание о неземной красоте и блаженстве, пробуждавшее в его сердце ненасытное желание, отчего все земные дела и развлечения казались ему нудными, утомительными и пустыми.
— Мне было лет десять, — говорил Ретт Баттлер, — когда я однажды, проходя по Чарльстону, а я родился именно там, по другую сторону континента, увидел перед собой листья дикого винограда, ярко освещенные полуденным солнцем, темно-красные на фоне белой стены. Я заметил их, Розалина, внезапно, хотя и не помню, в какой момент это случилось. На мостовой, перед зеленой дверью, лежали листья дикого каштана. Они были желтыми, с зелеными прожилками, не засохшие и не грязные, вероятно, они только что упали с дерева. Не знаю, почему мне запала в память эта дверь. Я стоял и смотрел на нее. Мне не так-то часто приходилось выбираться из дома родителей одному, всегда за мной присматривала гувернантка. И я, сам не понимая чего испугавшись, побежал дальше по улице. А потом, когда вернулся, двери уже не было. Я подумал тогда, что ошибся улицей, но передо мной была та же белая стена, те же листья лежали на мостовой, но двери не было.
Женщина смотрела на Ретта Баттлера и видела, как трудно ему говорить.
— У меня тоже в жизни бывало подобное, — сказала Розалина.
Но Ретт Баттлер словно бы пропустил ее замечание мимо ушей.
— Мой отец довольно суровый человек, он не так-то много уделял мне внимания, хотя и возлагал на меня большие надежды, — Ретт Баттлер улыбнулся. — Но я не сумел оправдать его надежд. И странно, Розалина, даже тогда жизнь казалась мне серой и скучной, хотя в ней и было много развлечений. Если я вспоминаю сейчас то, что было со мной, то единственное, что видится мне ярко — это та дверь в стене, куда я не вошел… И вот однажды я вновь отправился бродить по городку. Я даже не могу вспомнить как мне удалось ускользнуть из дома и по каким улицам я проходил. Все это безнадежно стерлось у меня из памяти, но белая стена и зеленая дверь стояли у меня перед глазами, я чувствовал, что вновь увижу ее. И странное дело, Розалина, вновь на той же самой улице, в той же самой стене я увидел дверь. И испытал странное волнение, меня потянуло к ней, захотелось войти в нее. Но вместе с тем я почувствовал, что с моей стороны будет неразумно, а может даже и плохо, если я поддамся этому влечению.
— Дверь была незаперта? — спросила Розалина.
Ретт Баттлер покачал головой.
— Это было каким-то довольно странным чувством. Я знал с самого начала, если это только не обман памяти, что дверь не заперта, и я, если захочу, смогу в нее войти. Я и сейчас вижу маленького мальчика, который стоит перед дверью в стеке, то порываясь войти, то отшатываясь назад. Это не было страхом, но мне казалось: войди я в дверь — и вся моя жизнь рухнет, все изменится. За дверью, я знал, меня ждет счастье, но, понимаете, Розалина, страшно бывает изменить свою жизнь, пусть даже к лучшему. И главное, я каким-то совершенно непостижимым образом чувствовал, что отец очень сильно рассердится, если я войду в эту дверь. Я колебался, несколько раз прошел мимо двери, а потом засунул руки в карманы, по-мальчишески засвистел к с независимым видом зашагал вдоль стены и свернул за угол. Ведь и с вами так бывало, наверное, Розалина, что стоило протянуть руку — и счастье было рядом, а вам не позволяла гордость сделать первый шаг навстречу собственному счастью.
Женщина покачала головой.
— Да, это мне очень знакомо, Ретт.
— Вот и тогда я не спешил, я тянул время. За углом я увидел несколько скверных грязных лавочек к особенно запомнились мне мастерские жестянщика и обойщика. Вокруг них валялись в беспорядке грязные куски бумаги, обрывки материи и пустые бочки из-под краски. Я встал, делая вид, что рассматриваю эти предметы, а на самом деле страстно стремился к этой двери.
— Вы все-таки ее открыли, Ретт? — нетерпеливо спросила Розалина, она уже отчетливо видела в своем сознании белую стену и дверь в ней, к которой так боялся притронуться мальчик.
