Слова тут были не важны, главное, как это было сказано. Геркулес выпрямлялся, насвистывая, и, хоть и продолжал флиртовать, ни на что не надеялся.
Фрэнсис Раванель родила сына, активного мальчика, которого часто мучили колики, и он требовал грудь, даже когда был сыт.
— Малыш Эндрю, ты вырастешь опасным человеком, — говорила Руфь. — Но женщины будут любить тебя.
Миддлтон отдал Богу душу, так и не поддавшись на уговоры Джека. И хотя его наследник продал две сотни рабов, чтобы расплатиться с кредиторами дяди, Геркулеса среди них не было. Спустя два месяца Лэнгстон женился на пятнадцатилетней Элизабет Кершо, которая, будучи единственной наследницей Уильяма Р. Кершо, была столь же богата, сколь и непривлекательна. Через десять месяцев после свадьбы Элизабет произвела на свет мальчика. Чернокожие слуги, узнав, что перворожденный появился на свет, зажав в кулачке околоплодную оболочку, расценили этот факт как мощное, если не дурное предзнаменование.
Жизнь для плантаторов потекла своим чередом с её заботами и тревогами, связанными с урожаями, бурями и неустойчивыми рыночными ценами.
Когда Пенни исполнилось семь, она перенесла очередной приступ лихорадки, но та отступила, не успев напугать родителей.
Лето выдалось настолько дождливое, что никто и не припомнил на своём веку такого. В середине августа Джека навестил Лэнгстон Батлер, и они вдвоём, устроившись на террасе, проговорили целый час.
— О чём шла речь? — поинтересовалась Фрэнсис.
— О наших полях ниже по течению — тех, где прадед выращивал индиго. «Элизабет хочет их», — заявил Лэнгстон. Похоже, Элизабет вбила себе в голову безумную мысль, что они с Лэнгстоном будут устраивать пикники на берегу реки, — фыркнул Джек. — «Приди ко мне и стань моей!/Так насладимся мы полней/Красой долин, полей, лугов,/Крутыми склонами холмов…»[34]
— Спасибо за объяснение, Джек. Но чего Лэнгстон хочет на самом деле?
— На самом деле его амбиции достаточно ограниченны. Он только жаждет захватить соседние участки. А я и так продал уже больше земель, чем следовало. Мне бы хотелось, чтобы ты занялась нашими делами. Ты благоразумнее меня.
— Джек, — ответила Фрэнсис, — как ты меня обрадовал.
— Я никогда не мог понять, что ты нашла в старом солдате, помешанном на лошадях.
— Кем бы ты ни был, Джек, я бы не стала называть тебя «старым».
В Низинах плохой наездник считался никудышным человеком. Обычных воров сажали за решётку, конокрадов вешали. Бега устраивались на пересечениях дорог, на рынках крупного рогатого скота, на политических и патриотических праздниках — везде, где могли собраться державшие пари люди со своими лошадьми. Самые крупные и великолепные забеги проходили на чарлстонском ипподроме «Вашингтон» во время Недели скачек, на которую съезжались лучшие скакуны, наездники, владельцы и зрители с юга и с запада и даже янки. Нью-йоркские газеты предлагали важным особам «экскурсии для леди и джентльменов» на быстроходном, новейшем судне, комфортабельное проживание в Чарлстоне и билеты на лучшие места на трибуне Жокейского клуба.
Здесь кипели большие страсти и звенели большие кошельки. Все ожидали, что конь Лэнгстона Батлера, Валентин, снова выиграет, как в прошлом сезоне.
У Джека этой осенью дела обстояли неважно. Он понуро сидел, опрокидывая рюмку за рюмкой, в затхлом клубе ипподрома «Ноксвилль». Несмотря на проливные дожди, скачки состоялись по расписанию, лошадь Джека упала, покалечив чернокожего наездника. Её застрелили ещё до того, как жокея (которого винили в этом происшествии) оттащили с дорожки. Джек Раванель, взобравшись на табурет, угрюмо смотрел сквозь мокрое стекло на дождь, поставив на широкий подоконник бокал и сигару. Дождь барабанил по крыше, а удушливый дым от сигары мешался с неприятным запахом мокрой шерстяной одежды.
Джек погряз в долгах, а урожай риса в этом году оказался хуже прошлого. Он взболтал тёмную жидкость в бокале, словно в винных парах могла явиться какая-то мудрая мысль. Эх, лошади, лошади.
За столиком прямо позади него двое местных о чём-то секретничали:
— Я же рассказывал тебе об Индейце.
— А, что-то припоминаю.
Шёпот стал еле слышен:
— Господи Иисусе. Четыре мили за восемь и десять.
— Джуниор говорит, что Энди хочет продать его.
— Ну да. Брось. Такую лошадь продать?
— А разве Джуниор мне не кузен, а? Разве мы не вместе выросли на Маттон-Крик? Об Индейце немногие знают. Энди скрывает свои карты.
Словно заметив, как насторожился Джек, второй сказал:
— Тише, Генри. Здесь ни место, ни время неподходящие.
Два дня спустя полковник Джек Раванель, пустив лошадь рысью по полосе меж полей цветущего хлопка, подъехал к холму, на котором стоял двухэтажный кирпичный дом, больше похожий на фермерский домик, чем на особняк гранда-южанина. Преодолев подъём, он спешился и, после того как мальчик-слуга взял под уздцы его лошадь, вошёл в прихожую по приглашению пышной негритянки.
— Я Хана, сэр. Вы по какому делу? Как вас представить?
— Полковник Джек Раванель. Служил с генералом.
