— Полковник, я не просил вас покупать это животное. И не я ссорился с миссис Раванель. Я восхищался Фрэнсис и, разумеется, не предполагал, что она с дочерью рискнёт подойти к лошади, которую не сможет удержать. Мне сказали, что ваши кредиторы нетерпеливы, и я готов купить кое-что из ваших владений. Также могу предложить цену за вашу лошадь. Индеец, может, и потягается с Валентином, но у меня за плечами нет злосчастной истории с… — Лэнгстон сделал паузу, смакуя фразу Кэткарта, — «дьявольским конём».
Джек устало прикрыл глаза. Достав фляжку, он откупорил её и хлебнул. Не предложив Лэнгстону, водворил пробку на место.
— Ипподром «Вашингтон», дистанция четыре мили. Ставлю три тысячи, что Индеец побьёт твою извозчичью клячу.
— Пять тысяч. Против твоих оставшихся рисовых полей.
— Полагаю, вашему слову можно верить?
— Если необходимо, мой секундант докажет вам, что очень даже можно.
Ни в городе, ни на ферме у Руфи не было места для скорби. Маленький Эндрю не переставая спрашивал, когда вернётся мама. Он не мог понять, куда она ушла. Начинал плакать каждый раз, когда няня оставляла его, и Долли давала ему снадобье, чтобы ребёнок заснул. Руфь спала не лучше, и боль не проходила.
Этой зимой Неделе скачек не хватало скандалов, что разочаровало знатных дам Чарлстона, завидовавших своим родственницам из Саванны, которые с упоением обсуждали безнравственное поведение одного богатого француза. В Чарлстоне, увы, хоть и молодые люди напивались до бесчувствия и провожали юных девиц прямо до спален, никто из злодеев не был настолько известен.
— К сожалению, их никто не знает, — изрекла смертный приговор скандалу Констанция Венебль Фишер.
Единственной интересной темой для разговора было состязание между Индейцем полковника Раванеля и Валентином Лэнгстона Батлера из-за огромного денежного фонда, который находился в руках уважаемого адвоката Джеймса Петигрю. Джека поддерживала молодёжь, Лэнгстона — старшее поколение. В семьях начались раздоры из-за этого поединка, то и дело заключались дорогие пари.
Оба скакуна были знамениты. Индеец — из конюшни только что избранного президента Джексона, а Валентин — от известной кобылы Лёгкая Ножка. К тому же они оказались дальними родственниками.
Только очень немногие плантаторы остались на полях, готовясь к посадке. Большая часть, да и все самые именитые люди Чарлстона находились в городе. К полудню острые на язык дамы успевали перемыть косточки всем гулякам, кутившим накануне вечером. А в среду и в пятницу ещё до обеда весь город стекался на ипподром «Вашингтон».
Руфь и подумать не могла, что успела полюбить Чарлстон. Она не спеша прогуливалась по старым улочкам, как вдруг в глаза бросилась дверь с голубой рамой. От звуков пилы навернулись слёзы. Сколько знакомых лиц из церкви на Кау-элли. Теперь от неё осталось пустое место, а знакомые спешили мимо, не здороваясь. Цветные, всё ещё ходившие на службу, сидели в храме Святого Филиппа на самом верху. Руфь туда ноги не несли. Хуже всего было на рынке. Всюду ей мерещилось: чья-то быстрая тень спряталась под прилавок… кто это…? Раздался смех… А там, за ногами торговки, кто?..
Батлеры были в городе, но дома не сидели. Геркулес на плантации Броутон готовил Валентина к большому забегу, а Долли добавляла в его рацион травы и снадобья.
В доме Раванеля до обеда было тихо. Затем Джек вставал, Хэм брил его, и они, в облаке винных паров после вчерашнего рома и виски, отправлялись на ипподром, где поверенный родственник Джека, вооружённый пистолетами, всю ночь охранял стойло Индейца.
Джек следил за тренировками, питанием и приучал лошадь не бояться публики. Хэм пробовал каждую порцию еды для Индейца, а родственник Раванеля пас её на лугу позади ипподрома.
В салуне Боннера на открытом воздухе Джек пил с дружками до раннего вечера, после чего все отправлялись в заведение к мисс Поли, где Джек свободно проводил время, но никогда не поднимался наверх.
Продержавшиеся всю ночь на ногах частенько заглядывали к Джеку, чтобы встретить рассвет на его веранде. Как-то вместе с ними появилась и парочка распутниц из заведения мисс Поли, но Джек немедленно прогнал их. Дружки недовольно заворчали, а Руфь сказала:
— Здесь ваш маленький сын, господин Джек. Эндрю не нужно всё это видеть.
Эндрю прижался к ногам нянюшки. Уложив его в кроватку, Руфь пробормотала:
— Женщины всегда будут заботиться о тебе, милый. Ни о чём не волнуйся.
Подошёл День скачек, наездники повели по Митинг-стрит украшенных лентами жеребцов, храпящих и становящихся на дыбы. Руфь, сидевшая с Эндрю на веранде, выглянула наружу. Было прохладно, и она плотнее запахнула шаль.
— Когда-нибудь ты прославишься благодаря лошадям, малыш, — сказала Руфь. — На свете столько лошадей, словно только для тебя и созданных.
— А мама?
— Мама следит за тобой. Ты её не видишь, а она всё-таки приглядывает.
Слеза скатилась по щеке нянюшки.
— Твой папа поставил всё на этого проклятого Индейца. Всё, что у него было и чего не было, наверно, тоже. Может быть, твоя мамочка и за полковником Джеком наблюдает. Я молюсь, чтоб так и было.
