Майя не стала отвечать. Она пожалела, что рассказала Иде о серебристо-черной визитной карточке из бара. Может быть, все дело было в том, что Ида умела слушать. Она знала уже обо всем: о странных видениях Майи, в которых непременно присутствовал ее отец, о двух сплошных полосах на дороге, о желании чувствовать падение, но не падать окончательно; даже о том вечере, когда у Майи случился приступ и она решила проверить реальность своего брата ножом на кухне. Выслушав эту историю, Ида нахмурилась и качнула головой, но промолчала – хотя бы не стала осуждать, как все остальные.
Майя прикусила губу и взяла деньги.
– Вот и договорились, – с улыбкой сказала Ида. – Только помни: чашки невысокие и широкие…
– …Более устойчивые, – хмуро договорила за нее Майя, надевая свою поношенную куртку.
Спустя пять минут она бежала под дождем, под мрачным небом – по железному мосту над железной дорогой, мимо грязных бетонных стен и исписанных пошлостями гаражей. Майе хотелось взлететь. Или упасть. Или делать по два вдоха за раз, по два шага за шаг, разогнать свое сердце и свои мысли. Она бежала, но ей все равно казалось, будто она все еще заперта в своей комнате с выпотрошенными мягкими игрушками; черный мотылек умер на подоконнике, и до сих пор ощущался тот невыветриваемый запах смерти, витавший в спертом воздухе. Пальцы в пыльце. Не оттереть, никуда не деться.
Выключите фонари. Спрячьте луну. Скройте звезды. Отчего мне так плохо сейчас? Потому что я чувствую, «когда-то существовала неизвестная страна, полная странных цветов и нежных ароматов. Страна, где царила общая радость. Радость мечтания. Страна, где все вещи были совершенны и
Майя опустилась на колени, прямо на грязный асфальт на углу, у какой-то ржавой бочки. За стеной протяжно завопили псы, надрываясь, звеня цепями, а луна уже светила, и эти дурацкие чашки все еще не были куплены… Майя упала на колени, чтобы скрыть неясную грусть, подступившую к горлу. Грусть собственного несовершенства, собственной никчемности, собственной пустоты; грусть, жившая в ней, пропитавшая ее изнутри, подхваченная ею, вероятно, из туманного воздуха ее неподвижного города. «Кажется, я больна, отравлена ядом», – сказала себе Майя спокойно. А слезы почему-то лились у нее из глаз.
Внезапно сквозь лай собак, гул автострады, вой стремящегося вдаль поезда – до нее донеслись музыка. Грубая, едва уловимая, но незабываемая мелодия. Рычащий гитарный перегруз, агрессивный и примитивный ритм, печальный, чуть хриплый голос. Майя поднялась с колен, прислушалась, но никак не могла понять, откуда исходит звук.
Из-за забора, из какого-то гаража. Майя простояла у ржавой бочки под усиливающимся дождем несколько минут – пока не закончилась песня. Тогда она отряхнулась и вытерла слезы. «Все-таки надо купить эти чашки, ведь завтра, как и всегда, пронесутся двести поездов. И пусть я больна, но пока еще жива. Значит, нельзя сдаваться, так просто опускать руки». Майя слегка улыбнулась своим словам, будто бы процитированным из какой-то мотивирующей книги. «Может быть, вместо платья мне прикупить такую книжку? Мне ведь все равно придется потратить сдачу… Или лучше будет взять целую кучу обучающих дисков с уроками игры на гитаре? У меня ведь теперь есть гитара! Ги-та-ра. Какое нежное, немного сентиментальное слово; оно будто дрожит в воздухе… Не может быть, чтобы мы нашли друг друга случайно. Встречи на заснеженных станциях в ожидании поезда вообще не бывают случайными, они могут быть только предначертаны».
Музыка. Дикая, неукротимая, спасительная музыка все еще звучала отголоском в ее голове. И Майя уставилась в темноту, понеслась вниз по склону – в шумной лавине гравия. Ей захотелось снова вспомнить то чувство страха; захотелось почти упасть и разбиться, но все же – в последний миг – устоять. Вопреки всему (всем битым чашкам). Благодаря звуку, поднявшему ее с колен и призвавшему к действию. «Можете включать фонари. Я больше не плачу. Я готова. Дайте мне луну. Дайте мне звезды!»
Днем Юн играл на исцарапанной акустике, одолженной у Ника, в ближайшем переходе: играл романс Гомеса, играл «К Элизе» и «Лунную сонату», играл кельтские мотивы, играл «Greensleeves» и Rolandskvadet15, «Where is my mind» Pixies и «Meds» Брайана Молко. А по вечерам, закрывшись в теплом гараже, искал свой «звук» на фанерной электрогитаре. Лежал на полу с неподключенным инструментом в руках, перебирал струны, уставившись в обитый яичными коробками потолок.
Ник подрабатывал в салоне сотовой связи и снимал комнатку в другом районе, в трех станциях метро от своего гаража. Он приходил навещать Юна несколько раз в неделю, когда у него был выходной, и они вместе репетировали – играли по шесть, а то и восемь часов.
– Я подыскиваю басиста, – говорил Ник. – Но нам нужен материал. У тебя есть свои песни?
Юн качал головой.
