– Сначала мне нужно найти «звук», – отвечал он задумчиво. – Я чувствую, что этот «звук» где-то рядом, он дышит мне в спину, но не дает себя приручить.
– «Звук»? Что за «звук»? – переспрашивал Ник. – На что он похож?
– Он похож на тяжелый удар и на легкое касание. Изящный и грубый одновременно. Красивый и точный – как взмах самурайского меча, разрубающего мотылька в полете. Но неистовый и кричащий – как грохот поезда, пролетающего над твоей головой.
– Это хорошо, что ты ищешь свой стиль, – говорил Ник. – Но пока он от тебя ускользает, ты мог бы заняться текстами. Стихи, случайные строчки, какие-то образы в голове, знаешь? Иногда песня начинается с этого. Тебе стоит попробовать написать что-нибудь. Чтобы не терять время.
– Нет, – холодно отвечал Юн. – Сначала – «звук».
«Когда я найду его, – говорил себе Юн, – тигр в моей голове успокоится и перестанет рвать меня изнутри».
Юн был непреклонен, и Нику не оставалось ничего, кроме как пожимать плечами и ждать завершения поисков таинственного «звука».
В конце ноября они отправились в кондитерскую за очередной партией картонных коробок для обивки гаража. Кондитерская находилась неподалеку от гаражного комплекса – в жилом квартале на другой стороне железной дороги. Ник сказал, что у него договор с хозяйкой кафе.
– Раз в месяц я забираю у нее упаковки из-под яиц оптом и плачу только за вес картона, – не без гордости говорил Ник, когда они шли по железному мосту. – Это обходится дешевле, чем лазать по мусоркам или грабить магазины.
Юн задумчиво кивнул. Он не слышал слов Ника, а смотрел вдаль – туда, где в туманной дымке возвышалась одинокая высотка, окруженная лабиринтами складов, заброшенных цехов и гаражей. Башня из бетона и слоновой кости, с разбитыми окнами и обвалившимися балконами над пустынными землями; исписанная граффити от первого этажа до последнего; старая, печальная, но притягивающая к себе взгляд. Юн вспомнил странное чувство, охватившее его, когда он увидел девочку с лезвием во рту на фоне этой многоэтажки в свой первый вечер в Мегаполисе.
– Что это за здание, вон там? – спросил Юн, показывая на высотку.
Перед тем как ответить, Ник почесал затылок.
– Этот недостроенный небоскреб, да? Тот еще прыщ на лице города… Его начали строить десять лет назад, я тогда учился в начальной школе – она была недалеко от стройки, в двадцати минутах ходьбы. Я часто перелезал через забор и бродил по пустырю после занятий, карабкался наверх по лесам и по бетонным плитам, болтал ногой, наблюдая с высоты за городом у меня под ногами. – Вспомнив о детстве, Ник чуть нахмурился. – Да, печальная история. Застройщик скупил по дешевке землю в промышленной зоне и вложил кучу денег в строительство навороченного отеля. Знаешь, одного из тех облепленных стеклянными панелями гигантов, что торчат в центре: с подземными парковками, «зеленой» зоной, с бассейном на крыше? Ходили слухи даже о небольшом зоопарке на территории – с павлинами и белыми медведями… Да, а потом, как всегда, что-то произошло, что-то пошло не так, кто-то откусил слишком много, – словом, деньги кончились, и стройка остановилась. Стеклянные панели так и не были вставлены в окна, бассейн так и не был заполнен водой. Никаких лифтов, водопадов в фойе и подземных парковок. Остался только этот серый бетонный скелет, торчащий из-под земли.
– Так почему же здание не снесли? – спросил Юн.
– Потому что его «захватили» ребята, которых одни называют маргиналами, а другие – арт-богемой. Спустя полгода после отмены строительных работ город дал согласие на снос, но, когда приехала техника, в здании уже сформировалась община из бедных художников и музыкантов. К тому моменту многие жили там уже месяцами, некоторые – целыми семьями с детьми. Они обустраивали комнаты, забивали окна, расписывали стены; стали называть эту многоэтажку своим домом и не собирались выселяться. Жители небоскреба объявили голодовку, и городу пришлось отложить снос и отозвать технику. Так что теперь это двадцатидвухэтажное гетто, которое у многих сидит в печенках. Самопровозглашенное царство творческого безумия, голых стен и, разумеется, порока. – Ник сжал кулак и постучал пальцами по вене. – Ну, понимаешь. Говорят, с некоторых пор дела «с этим» там обстоят все хуже и хуже. К небоскребу стекается все больше преступников и наркоманов, кельтских пьянчуг, а жители соседних районов засыпали администрацию жалобами, и это понятно. Стали поговаривать о жестких мерах, о применении силы… пока все окончательно не вышло из-под контроля и люди не устремились на площади. У всякого терпения есть предел, так ведь?
Юн не ответил. Они перешли мост и направились к жилому массиву.
– Выходит, это не такая уж закрытая община? – спросил Юн после паузы. Несмотря на то, что башня осталась позади, он никак не мог выкинуть ее из головы. Она все еще плыла у него перед глазами – чуть смазанная, неясная картинка в дыму промышленных труб и черных туч; тайна, спрятанная за рамой дюжины железных заборов.
