Алиока вздохнула истомленно, будто очнулась от дневного сна в постели своего Антонио, и успела еще увидеть зеленую крону сейбы в вышине и белые облака еще выше.
Симаррон одним ударом мачете отрубил ей голову.
Не открывая глаз, она нежилась под москитным пологом, чувствуя на лице освежающее движение воздуха между распахнутыми окнами. Со двора доносились привычные звуки: шелестели листьями манговые деревья, поскрипывало колесо колодца, позвякивала уздечка щипавшего траву мула. Но что-то было не так, и сквозь полудрему она вслушивалась невольно, распознавая привычную звуковую картину. Странно даже не то, что не ругались конюхи и не кричали дети – в сиесту мир окутывала дрема, – но теперь привычные звуки неуловимо изменились: не так звенела уздечка, и листья шелестели слишком громко, колесо скрипело… Поначалу она неосознанно приписывала свою тревогу состоянию полусна и вдруг поняла, что это не листья шелестят, а плещется вода.
Она открыла глаза и обнаружила, что нет над ней никакого москитного полога. И окна странные, круглые. Она лежала на постели в каюте, и вода шумела за бортом. Вскочила и вспомнила, что сеньора больше нет и дети ее убиты. А Марио? Где Марио и его мальчики?
Алиока вышла из каюты, завернутая в простыню. Оказалось, она на корабле. С восторгом смотрела она на безбрежные воды. Так это океан? Палубу качнуло, ноги подкосились, и Алиока, зависнув на мгновение в невесомости, плюхнулась на отполированные доски. Сидела в оцепенении и долго не могла отвести взгляда от мерно вздымавшейся груди океана, от солнечной ряби на воде.
Вдруг она поняла, что совсем одна. Яхта дрейфовала без руля и без ветрил. Да ведь она уже видела это море! Она давно уже на этом корабле! А где же те двое? Где же они – капитан и парень с женским именем Гера?
И тут она вспомнила все. Как бежала по полю, вырвавшись из проволочных пут, как ее подобрал Марио, как этот Гера похитил ее и много дней то молил о чем-то, то проклинал… А еще она вспомнила, как бабалао с двумя симарронами вел ее на поле. Как она отпустила мальчика… А вот что было потом… И опять по кругу: бежала в темноте… Марио… Где Марио?
Оставив простыню на палубе, Алиока обошла корабль – не такой уж большой, как ей представлялось. На камбузе все было перевернуто: ложки, кастрюли, тарелки – все валялось на полу. В рубке тоже все вверх дном, кровь на полу, на стенах и даже на штурвале. Пятна засохшей крови обнаружились и на палубе – она их не сразу заметила. Эти двое убили друг друга? Наконец-то! Они все время ругались. Они упали за борт! Как хорошо!
Она открыла размороженный холодильник – электричества не было, – нашла там два апельсина. Взяла один, села на палубе и смотрела на бесконечность воды и на солнце у лазурного горизонта. Смутные тени прошлого – ее мертвые дети, бледная Инес под белым зонтиком, безглазый Антонио – сливались и растворялись. Мелькнул еще какой-то старик, которого она называла мой полковник… Чудно… Марио – о нем она поплакала… И картина недавнего счастья – сонное забытье в сиесту, когда ее Антонио дремал рядом и она слышала, как дети кричат во дворе, – воссияла в памяти, затмевая все, что было с ней, и озаряя все, что будет.
Снасти скрипели, бежала вода. Алиока дышала ровно, безмятежно, как дышал океан. Счастливая, она подумала, что, наверное, свободна. Длинными пальцами разрывала плоть апельсина, отправляла в рот дольку за долькой, слизывала сок с ладоней…
Полковник видел, как темнеет гряда тростника, закрывшая уже низкое солнце. Ничто не шевелилось там и не дышало. Рук, ног, перетянутых лентой, он не чувствовал совершенно, но грудные мышцы и пресс еще слушались; он дернулся вперед-назад и за несколько судорожных рывков привел свое кресло-качалку в возвратно-поступательное движение. Раскачивался неуместно и думал, как ему заставить Элегуа сжечь это поле и дом. Для Элены пожар стал бы спасением. Огонь уничтожил бы все следы ее пребывания здесь, а может, сжег бы и скотч на трупе. Нужен был огонь с неба, чтобы испепелить все, что наслоилось за три века в этой земле, в этом воздухе и даже в небе над этим вечным сахаром.
– Я знаю, ты там. Это ты – зверь, – сказал полковник в чащу. – Ты всегда смотрел на меня оттуда. И сейчас смотришь. У меня к тебе предложение. Есть три пути на выбор: первый – сожги меня с этим полем; второй – сожги меня с этим полем; и третий – сожги меня с этим полем.
И при ясном предзакатном небе в верхушку сейбы ударила молния. Полковник улыбался и наблюдал, как с полыхающей кроны огромного дерева огонь нырял в море тростника. В сумерках пожар с ворчанием и воем широким валом покатился на полковника, его террасу и дом. И, как в детстве, он думал, остановится ли пожар за дорогой, и надеялся, что не остановится.
Он всегда знал, что ходит по хрупкой корочке земли, под которой кипит и плещется лава. Никогда в мире не было покоя. В мире нет мира. Это полковник подумал по-русски, потому что в русском языке мир как вселенная и мир как покой – одно и то же слово, а в испанском – разные слова.
