Гершвин привез спящую Клаудию на пристань, перенес на яхту, и они отчалили. Очнувшись после дозы снотворного, вколотой еще в доме полковника, она сразу попыталась прыгнуть за борт, а потом выла, вопила, крушила все в каюте, где Гершвин ее запер. Он рассказывал ей через дверь по-французски, что они были вместе, что они были счастливы, уверял, что раньше они только на этом языке и общались, но она его не понимала, а он не понимал по-испански. Причалить невозможно было ни к какому берегу, она бы заявила о похищении в первом же порту.
Если Гершвин пытался войти в каюту, Клаудия визжала пронзительно. И он уже не выводил ее на палубу ни под дождь, ни купаться – боялся, что она спрыгнет и уплывет. Ставил в каюту пару ведер воды и таз. И все время говорил с ней. Он не знал другого способа разбудить ее память.
Ты помнишь, как мы шли по улице и целовались под дождем? Помнишь?
А как ездили на финку к Хемингуэю? Там такой сад – помнишь? Целовались.
А помнишь башню, где мы познакомились? Ты сказала, что ждала там меня…
И еще тысяча «помнишь».
Воспоминания не отличались разнообразием, и все эти их прогулки и посиделки в пересказе теряли свою щемящую прелесть, и даже самого рассказчика удручали туристической банальностью. Но это и не имело значения, все равно она его не понимала.
Однажды Гершвин долго рассказывал ей что-то интимное, волнующее, а когда вышел на палубу подышать, капитан спросил его, что это за язык. Выяснилось, что он говорил по-русски, сам того не замечая. Она никогда не отвечала ему, не кричала, не стучала и, возможно даже, по большей части спала под его страстные монологи.
Как и отец, Гершвин искал ту, которой – молиться, перед которой пасть ниц, служить ей, совершать ради нее невозможное и, скорее всего, ей ненужное. Ее – повелевающую, непостижимую и влекущую. Божество – снисходящее до его низменной страсти, низвергающее в пропасть, где похоть и преступление, и возносящее до подвига во имя ее. Кто она, блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами?
Он нашел ее, и потерял, и не хотел с этим смириться. И не мог причалить к берегу, пока не обретет ее снова.
И, конечно, случилось то, что должно было случиться. Гершвин выломал дверь, ворвался в каюту, повалил Клаудию на постель.
– Ты меня не помнишь?! Не помнишь?!
Она визжала, царапалась и кусалась.
– Не помнишь меня, вспомнишь мой член!
Он ее изнасиловал. А на палубе выл и хохотал капитан.
Мальчик жался к Алиоке, а она все смотрела на мачете в руках симарронов. Как только бабалао закончит бормотать заклинания, они изрубят ребенка, отсекут ему голову и закопают на поле.
– Кто-то едет! – крикнула Алиока.
Все бросились в тростник, затаились и на время потеряли друг друга из виду, но никого не было на дороге.
– Не плачь, держись за мной, – шепнула Алиока мальчику, и они поползли.
Совсем рядом кричали:
– Эй, где ты? Верни мальчишку!
Она схватила мальчика и бросилась бежать вглубь поля. Через сотню шагов остановилась и прислушалась. Погони не было, лишь голос бабалао доносился издалека:
– Что ты делаешь, безумная! Я уже обещал жертву Элегуа! Он не простит!
Мальчик дрожал и жался к Алиоке.
– Сука проклятая! – кричал где-то бабалао. – Ты должна отомстить, иначе бог отомстит тебе! Всем нам! Он ждет свою жертву!
– Ага, – услышала Алиока совсем близко. – Я жду.
Рядом сидел Элегуа.
– Ты обещала мне жертву, обещала…
– Я не могу, – Алиока прижала к себе мальчика. – Это ребенок. Я не могу…
– Ты сделала выбор?
– Да… Пусть живет…
– А как же месть? Как же твои дети? Ты предала их.
– Нет… Нет…
Алиока заплакала, а мальчик испуганно вертел головой, пытаясь понять, с кем она говорит.
– Ты предала их. Я даю тебе на выбор три пути: первый – ты уйдешь с мальчишкой, тогда бабалао и те двое умрут. Сгорят в лесном пожаре по дороге в паленке. Твои дети останутся неотмщенными. Второй путь: ты отдашь им мальчишку – и месть свершится.
– А третий?
– Третий: ты отпустишь мальчишку, но вместо него отдашь свою голову. Проклятие должно быть на крови.
– Третий…
– Я так и думал, – сказал Элегуа, но его уже не было.
Алиока обняла мальчика.
– Беги. Солнце должно быть все время по левую руку, и тогда ты придешь к дому. Беги!
Она слышала, как он побежал, сминая стебли.
Солнце плавилось в зените, когда они приступили. Алиока стояла на коленях. Бормотание бабалао сливалось с шепотом листвы, будто вторившей ему. Двое симарронов возвышались над Алиокой с мачете в руках.
– Готова?
Она задрожала. Бабалао заголосил, содрогаясь:
– Будь проклято это поле, и этот тростник, и сок его пусть станет ядом! Пусть будет черным ядом белый сахар и убивает, убивает белых до скончания веков! И будь прокляты все потомки этой белой твари, этой хозяйки поля. И пусть убьет на этом поле отец сына из рода ее!
Бабалао повернулся к Алиоке:
– Прокляни!
– Проклинаю! Проклинаю! Проклинаю!
Она не знала, что через три века черные тоже будут есть сахар.
– Да будет так! – сказал бабалао.
