Но ведь она вернется. Морок ночи уже выветрился, она уже в панике, в ужасе, и вернется если не из жалости к нему, то хотя бы из чувства самосохранения. И они еще успеют придумать какую-то историю о том, что он свихнулся и сам сделал себе операцию, неудачно. Она уже, наверно, в Сьенфуэгосе. Если пересядет на другой автобус обратно… нет, не успеет. А на такси у нее вряд ли есть деньги… Да и на такси не успеет. Он уже чувствовал, что не успеет…
В доме раздался звонок его телефона – снова и снова. Он заскулил, заскрежетал зубами и потерял сознание…
Капитан исполнял что-то из «Бони М». Фальшивил.
Яхта, впаянная в бирюзовое стекло, торчала под безоблачным небом где-то между Кубой и Багамами. Полный штиль – море словно замерзло при тридцатиградусной жаре. Под спущенным парусом, полого натянутым у мачты, как тент от солнца, горланил черный мужик лет сорока в грязной майке и шортах, капитан яхты Гильен. От основания мачты к его ноге тянулся тонкий стальной тросик из яхтенной оснастки и охватывал щиколотку тугой петлей.
Капитан замолчал и прислушался. Из трюма доносилось глухое бормотание, как и все две недели до этого. Бормотание стихло, и на палубу поднялся Гершвин, небритый, несвежий и невыспавшийся.
– Ну, – сказал капитан по-французски, – чего она там?
– Ничего, – сказал Гершвин и сел на выходе из трюма.
На самом деле плевал капитан на ту бабу в трюме. И на русского этого он плевать хотел и не сказал бы ему ни слова никогда, но больше здесь никого не было, и, чтобы не сойти с ума, приходилось разговаривать, особенно в штиль.
Капитан уже приходил на Кубу с этим русским год назад. Вроде за этой же девчонкой, но вместо нее пришлось эвакуировать его самого, полуживого.
– Сколько еще? – спросил капитан, зная ответ.
– Сколько нужно.
– А если она не вспомнит?
– Она вспомнит.
– А если нет?
– Хватит! Сколько можно!
– Сколько нужно!
– Заткнись!
– Но, мать твою, что ты будешь делать?! Я не хочу сдохнуть тут на собственной яхте! У нас кончается жратва, вода! Ты держишь меня, как собаку, на привязи!
– Как только она вспомнит, мы пойдем на Сент-Китс. И ты получишь кучу бабок, вдвое больше, чем договаривались. Купишь себе еще одну яхту…
– Это круто, брат! Но что ты будешь делать, если она не вспомнит?!
Две недели болтались они в море, а то и дольше. Капитан уже путался в датах. Сумасшедший русский не разрешал приставать к берегу. Ни к какому берегу он даже подходить не хотел, пока его не вспомнит та девка в трюме. А она никак не желала его вспоминать.
Капитан снова затянул что-то на гаитянском французском, и не было сил у Гершвина заткнуть его. Он сидел на палубном настиле и старался не смотреть за спину капитана, чтобы не привлечь его внимания. Но тот оборвал пение, потому что услышал шум за спиной – гул двигателя, плеск разрезаемой гигантским корпусом воды. Сухогруз, казалось, шел прямо на них, но на самом деле – обходил слева в полусотне метров. Капитан вскочил и закричал, замахал руками. Гершвин бросился на него, повалил на палубу под парус, накинул на шею линь и душил. Ржавый борт все тянулся и тянулся мимо бесконечной стеной, Гершвин держал удавку на шее рвущегося капитана. Вряд ли кто-то там с высоты пятого этажа видел их возню под парусом. Когда сухогруз прошел, Гершвин отпустил хрипевшего капитана и отполз от него на безопасное расстояние, скрючившись от боли в кровоточащем плече.
– Сука, сука! Будь ты проклят! – запричитал капитан, пытаясь добраться до Гершвина, но трос не пускал.
– Я говорил тебе, сиди тихо. Я предупреждал. Еще раз выкинешь такое, и я выкину тебя за борт.
– Отпусти меня. Дай мне круг спасательный и бутылку воды, – сказал капитан, когда оба отдышались.
– Нет. Она вспомнит, и мы пойдем на Сент-Китс, – сказал Гершвин.
– Зачем только я с тобой связался.
– Ты знаешь – зачем, и я знаю. Получишь ты свои бабки, если перестанешь дурить.
Капитан кричал, что эта сука опоила Гершвина чем-то, отравила слюной, когда он с ней лизался. Она дьявол. Она злой дух, зомби. Он, капитан, чувствует в ней сатанинскую силу. Убить ее! Утопить! Нет, сжечь ее вместе с яхтой! Спустить надувной плот, а негру с яхтой сжечь! По ночам капитан взял манеру выть – морской волк воистину. Гершвин совсем перестал на него реагировать, только кормил два раза в сутки, как цепного пса, и ставил ему бутылку с водой, а опорожнялся морской волк за борт.
От зноя на раскаленной палубе спасал только ливень, выливавшийся с неба как из ведра каждый день в три часа, словно по расписанию. Гершвин выводил Клаудию под дождь и даже позволял купаться. Она плавала вокруг яхты, а он сидел у борта, свесив ноги, и следил за ней неотступно, хотя – куда ей деться в океане.
Большую часть дня, всех этих дней, спрессованных в один, Гершвин проводил на ступеньке лестницы перед запертой дверью каюты.
