По взаимному согласию отцов со свадьбой не торопились. Только когда Инес минуло восемнадцать – а это уже солидный возраст для девушки на выданье, – из Гаваны пришло письмо, возвестившее, что Антонио «намерен прибыть в Мадрид с божьей помощью и при попутном ветре через месяц». Затянутая в корсет Инес едва не упала в обморок.
Сначала они не понравились друг другу. Инес не узнала в Антонио того мальчика из медальона. И ничего в нем не было от сказочного принца – высокий, широкий, с толстой загорелой шеей, длинными руками и простоватым лицом крестьянина. Единственное его достоинство – зеленые глаза. Она же – хрупкий ангел: длинная шея, острые плечи, тонкие руки, кукольное личико в обрамлении напудренных буклей. Собственные темно-каштановые волосы (дома ей позволялось появляться перед гостями без парика) только больше оттеняли ее бледность и субтильность. Антонио предпочел бы больше плоти.
Но первая брачная ночь удалась. Медовый месяц в Мадриде растянулся на три. Их неизбежные размолвки и ссоры переживались ими не так остро благодаря дикой, разнузданной страсти их ночей. Он стаскивал с нее все юбки и рубашки, в которые она упорно облачалась, ложась в постель, и сам набрасывался на нее совершенно голый. И он не гасил свечу! В первый раз она пришла в ужас, но была так смущена, растеряна, лишена воли, что не могла противиться, а потом… ей понравилось.
Обедая с родителями и мужем, гуляя с ними в саду, объезжая с визитами знакомых, Инес думала с удивлением: это у всех так происходит? Так и должно быть? Неужели отец и мать зачали ее в таком же припадке? То, с каким бешенством и напором Антонио набрасывался на нее и с какой непристойной готовностью она ему отдавалась, беспокоило ее. Правильно ли так усердствовать в исполнении супружеского долга? Спросить было не у кого. Ни с матерью, ни тем более с отцом она не могла поговорить об этом. И на исповеди никогда не касалась этой темы. Успокоила она себя тем, что если Господь послал им такую страсть, соединив при этом в браке, то ничего предосудительного в этом быть не может.
Тестя же впечатлило, как ловко на охоте зять управляется со сворой собак, загоняет дикого кабана и вступает с ним в схватку с одним ножом в руке.
Вечером за ужином в охотничьем домике обсуждали дневные подвиги.
– А говорят, на Кубе нет крупной дичи, – сказал дон Матео.
– Это правда – ни дичи, ни крупных хищников, монсеньор, – подтвердил Антонио. – Разве что крокодилы.
– На кого же ты там охотишься?
– На самого страшного зверя – симаррона.
– На кого?
– Симаррон – беглый. Нет более опасной твари, чем раб, познавший вкус свободы.
Антонио рассказывал дону Матео и его гостям, как белые добровольцы из соседних гасиенд объединяются в отряды. Как выслеживают и загоняют в горах отдельных беглых или целые шайки. О жестоких схватках и даже сражениях, когда случается выследить паленке – деревню беглых. Симарроны бьются отчаянно и предпочитают погибнуть в бою, но не сдаться. А тех, кого захватывают живыми, развешивают на деревьях, привязывая за руки и за ноги, и они умирают медленно в назидание другим. Инес любовалась вдохновенным лицом Антонио и думала, что теперь все эти подвиги позади, – она не допустит участия мужа в этих опасных забавах, ведь у них будут дети, и отцу семейства непозволительно так рисковать.
После того непотребства с черной поварихой все странности жизни в этом доме соединились для Инес в общую чудовищную картину. Муж жил среди своих рабынь, как в гареме. Любая из сотен женщин была к его услугам, как только он пожелает. Он овладевал ими в роще, в полях, в амбаре, на конюшне, в кухне и даже в доме, когда Инес уезжала на прогулку. Об этом, конечно же, знали все – от управляющего и дворецкого до самого забитого раба-свинопаса. Инес едва могла в это поверить – ее муж делал с рабынями то же самое, что и с ней. Но они же черные! Черные!!! В понятиях воспитанной девушки из приличной мадридской семьи это было то же самое, что спариваться с домашним скотом.
Несколько дней Инес не выходила из комнаты и не пускала к себе Антонио. Он уехал в Гавану, бросив хозяйство на управляющего. Вернулся через месяц. Инес снова попыталась не впустить его в спальню, но он выбил дверь, взял ее силой, после подарил несколько купленных в Гаване платьев, а потом снизошел до объяснений. Он сказал: «В чем дело? Это же рабыни. Ты не можешь видеть в них соперниц, а значит, это не измена». «А что же это?» – спросила она. «Это – ничто. Ничто!!! Все так живут. Привыкай», – был ответ. Что она могла? Антонио был полновластным хозяином ее жизни, и она уже поняла, что мало чем отличается для него от его рабынь. Ну, не писать же об этом матери за океан.
