Сахарный Кремль полностью

Появляется цирковой коверный Володька Соловей. Подсаживается к своим, пьет, хмелея быстро, заводит старый разговор: когда его опендалят, то есть турнут из цирка? Заходится, плачет, оправдывается:

– Я же лучший коверный! Лу-у-у-учший! Как они могут?!

Успокаивают его цирковые:

– Не бзди, Вова, не посмеют!

– Посмеют! Ох, как и посме-е-е-еют! – блеет Соловей, слезу пуская.

Вбегает в «Счастливую Московию» запыхавшийся наутилус в светящемся ватнике со значком «Народ и Воля», прибивается к своим, выпивает залпом стакан кувалды, сообщает:

– На Пушкинской опять твердых приняли.

– Кого?

– Каспара, Касьяна и Лимона.

– Всех? Да ну?!

– Вот те и да ну.

– По-подлому?

– Нет, по-честному.

– В 45-е?

– Ну, а куда ж еще!

– Опять заносить придется.

– Да уж придется. Тереби бобров. Кого-то из студентов подвыпивших на стих пробивает. Встает поэт кудрявый с кружкой пивной в руке на стул, декламирует:

Хлопают товарищи студенту кудрявому, кладут ему в кружку с пивом вишневого варенья. Так уж заведено у студентов московских – пиво вареньем сдабривать. На языке студенческом называется это «добавить хорошенького». Причем у каждого заведения – своя традиция добавления «хорошенького»: университетские в пиво малиновое варенье кладут, политехнические – абрикосовое, математики – крыжовенное, металловеды и станкостроители – яблочное, экономисты – клубничное, нефтяники-газовщики – сливовое, дорожные строители – земляничное.

Кто-то из ремесленных анекдот рассказывает: – Заходит отец Онуфрий в класс: «Отроцы, сколько будет дважды два?» Ванечка Залупин руку тянет. Отец Онуфрий: «Залупин!» Ванечка встает: «Батюшка, дважды два будет двадцать шесть». Отец Онуфрий: «Садись, Залупин. Очень плохо. Дважды два будет четыре. Ну, в крайнем случае – пять, ну шесть, ну восемь, ну двенадцать, в конце концов. Но никак не двадцать шесть, дубина стоеросовая!»

– Этоу нас уж годик как с бородою! – щелкает его по носу студент-архитектор. – Послушай-ка, земеля, новинку. Заходит отец Онуфрий в класс: «Отроцы, вопрос: Бог сотворил человека ради труда или ради наслаждения?» Ваня Залупин руку тянет. Отец Онуфрий: «Залупин!» «Ради труда, батюшка». «Обоснуй!» «Батюшка, Бог дал человецам десять пальцев, но всего лишь один хер». «Что ж, Залупин, отвечено верно, но обосновано пре-по-хаб-ней-ше!»

– Ха-ха-ха!

Между двумя фальшивыми окнами с живыми русскими пейзажами (в левом – зима, ямщик на тройке едет, в правом – лето, березки шелестят, девки хороводом ходят) за круглым столом сидят целовальники с торговками, пьют рябиновку да чай вприкуску с сахарным Кремлем. Сегодня у целовальника Андрея Петровича именины, не пожалел он сыновний сахарный Кремль ради этого порушить:

– Угощайтесь, товарищи! У меня дома еще два таких!

– Ай, спасибо, Андрей Петрович! Уважил!

Доволен целовальник, лысина блестит, очки посверкивают, усы завитые торчат. Пьют-гуляют с ним вместе целовальники Басаня, Горшок, Сергуня, Димуля со своими деловыми подружками. Хрустит сахарный Кремль у них на зубах.

Мелькает-перекатывается в дыму табачном какой-то Пургенян, как говорят, известный надуватель щек и испускатель ветров государственных, бьют друг друга воблой по лбу двое дутиков, Зюга и Жиря, шелестит картами краплеными околоточный Грызло, цедят квасок с газом цирковые, разгибатель подков Медведко и темный фокусник Пу И Тин, хохочет утроб-но круглый дворник Лужковец, грустно кивает головою сладенький грустеня Гришка Вец.

С воплями-завываниями вбегает в кабак Пархановна, известная кликуша московская. Толстопуза она, кривонога, нос картошкой, сальные пряди над угреватым лбом трясутся, на груди икона с Юрой Гагариным сияет, на животе за кушаком поблескивает позолоченный совок. Встает Пархановна посреди кабака, крестится двумя руками и кричит что есть мочи:

– Шестая империя!! Шестая империя!!!

– Иди поешь! – успокаивают ее ремесленные.

В злобном углу, где сидит местная земщина, подкопченная опричниками, крутится семейство балалаечников Мухалко. Шустрые это ребята, оборотистые, веселить и деньгу выжимать умеют. Говорят, когда-то в шутах кремлевских ходили, но потом их за что-то оттуда опендалили. Запевала у них, по кличке Масляный Ус, хорошо и поет, и играет, и вприсядку ходит, но главное – у него всегда песни задушевные и глаза на мокром месте. А народ наш и песню, и слезу уважает. Вот и сейчас подкатил Масляный Ус к подкопченным: тренькнул балалайкой, притопнул, прихлопнул, подмигнул своим бодрым очкарикам. И грянули они: