– Ах, что вы… Ну, вот, вроде двигаемся.
– А что, в Чепце еще рыба водится?
– Не знаю. Про рыбу не имею никаких понятий.
– Вы, стало быть, в Глазове токмо свининку наворачивали?
– Ох, да! Обожаю запеченную с чесноком.
– Окорочек?
– Да! А тетка еще зело возлюбила свиную колбасу запекать в печи на сковороде с жиром нутряным, да с картошечкою, да с репкой…
– Умоляю, не надобно дальше, слюною изойду!
– Ну, ну, двинулись… вот и зашевелилась очередища наконец.
– С вашим приходом все пошло быстрей. Вы – синяя муза этой очереди.
– Вы такой шутник. Как вас жена терпит?
– Я бессупругий.
– Не может быть.
– Может.
– Такой видный мужчина, и без жены. Так не бывает.
– Мы расстались осенью.
– Вас развели?
– Развели.
– Быстро?
– Три месяца тянулось. Пришлось подмазать.
– Ну, понятно.
– Теперь свободны друг от друга.
– А дети имеются?
– Дочка осталась с женой.
– Поди, скучаете?
– А как же. Дочка – яко щепа в сердце. Не вылезает.
– Знаете… простите, как вас зовут?
– Трофим Ильич.
– Зело приятно, а я – Вера Константиновна.
– Прекрасное имя. Соответствует вашей стати.
– Так вот, Трофим Ильич, я вам скажу яко на духу: я великая супротивница разводов.
– У моей жены был полюбовник.
– Это большой грех, конечно. Но Господь учит нас прощать грехи ближнему. Ваша бывшая жена, она покаялась?
– Покаялась. Ездила в Оптину замаливать грех.
– А вы ее наказали?
– Да. Я дважды водил ее в участок.
– Посекли ее там?
– Да.
– И вам этого мало?
– Не в том суть, Вера Константиновна.
– А в чем же?
– А в том, что… старичок, не надобно пихаться!
– А кто ж пихается?
– Ты и пихаешься.
– Это там поднаперли.
– Отступи, Христа ради, и не пихайся… Так вот, досточтимая Вера Константиновна, суть в том, что я жене своей после этого веру потерял. А потом сам влюбился в одну женщину. Правда, из этого ничего не вышло. Но с женой я не сподобился больше в сношениях быть.
– Вы совершенно отчуждились?
– Да.
– Отчуждение – грех.
– Знаю. Но спали мы после всего порознь.
– А ваш духовник? Он разве не помог вам сохранить семью?
– Батюшка наш добр безмерно. Наложил на жену поклоны, стояние на ядрице… Но суть в том, что, сдается мне, он жену мою не больно-то и осуждал. Доброта его отприродна и посему безгранична, бо заквашена, возведена и обустроена на христианском добротолюбии. Он всегда речет: «Нет греха, которого Господь простить не может».
– Истинно так.
– Коли жена свой грех в Оптиной Пустоши замолила, так стало быть – прощена?
– Прощена.
– А я ее простить не смог.
– Это уже ваш грех.
– Мой, мой. Но простить не могу.
– Знаете, Трофим Ильич, мне кажется, вы просто мало секли вашу супругу.
– Я не любитель порки.
– Вам не надобно было вести жену в участок и класть под чужие розги, а посечь ее самому, и как следует. Мой муж никогда не водит меня в участок.
– Он часто вас сечет?
– Раз в неделю. По субботам.
– Часто. Есть за что?
– Ну… знаете… грех всегда найдется. Но между нами говоря – есть за что.
– Ха-ха-ха! Вы зело откровенны!
– Грех-то сладок, как говорится. Я женщина слабая, а нечистый искусен в сетях своих.
– Знамо дело. Не согрешишь – не покаешься.
– Святая правда!
– Но, честно говоря, раз в неделю… сие как-то… больно часто!
– Ничего, я привыкла.
– А тело ваше, простите, тоже привыкло?
– Меня пробить не просто. Да и хорошие снадобья имеются. Мази.
– И вы не держите зла на муженька?
– Что вы! Бьет – значит любит. А потом – он же не дерется, как пьяный, а розгою сечет, как по «Домострою» уложено. Мама моя вон мне обзавидовалась: в ихние времена-то смутные сечь жен не положено было, потому как безбожною Россия была. Мама говорит: «Ежели б меня отец твой покойный сек по субботам, мы бы сейчас жили в трехэтажном доме».
– Нет, я не против порки по сути, но все надобно делать обдуманно…
– Все надобно делать, как уложено, Трофим Ильич. Наше дело бабье – мужу подчиняться. Муж у меня мужчина обстоятельный, неспешный. Домовитый. И сечет так же – без спешки, правильно.
– Мда… озадачили вы меня, Вера Константиновна.
– Чем же? Что муж любимый меня к кату в участок не водит? Это вы меня озадачили. Ой, как быстро подвигаемся-то! Наконец-то! Эдак я и до обеда успею.
– Успеем, с вами везде успеем. Ух, какой гладкий мех… Все-таки живородящие шубы – что-то особенное.
– Нравится? Погладьте ее, ей тоже приятственно.
– Нежная…
– Вы ей тоже понравились.
– Знаете, у меня такое чувство, будто мы с вами старинные друзья.
– Вот как?
– Нет, не смейтесь.
– Я не над вами. Мне просто хорошо.
– Правда, я вас где-то видел. Вы где служите?
– В «Добрыне».
– Вы создатель?
– Нет, преобразователь.
– По умным?
– По ним, родимым.
– Никогда бы не подумал, что такая красавица занимается умницами.
– Вы полагали, что я всего лишь домохозяйка? Нет, я с ухватами возиться не люблю.
– А кто же у вас дома у печи стоит?
– Стоят мама, две бабки да стряпуха. А по выходным и сволочь помогает.
– Хорошо, когда родные живы.
– У вас уже нет?
– Отец в Абхазии погиб, от грузинской пули, еще когда я мальчиком был. А мама уехала с китайцем.
– И вас бросила?
– Вроде того. Я при бабушке и мальчишествовал, и отрочествовал.
– Наверно, бабушка вам потворствовала?
– Не без того. Но и наказать могла. Рука у нее была тяжелая.