— Э-э… — Сканда явно попустило, и теперь он подумал, как это все выглядело со стороны, — Лекс! Ну, так это… — у Сканда появилось виноватое выражение на лице, — так оргия же…
— И что? — возмутился рыжик и попытался запахнуть на груди разорванную тунику, — ты думаешь, мне интересны чужие мужчины, когда у меня муж есть? Любимый муж! Заметь, между прочим! Ко мне пальцем никто не прикоснулся! Я бы этого не допустил!
— А кто пытался? — проницательно спросил Сканд и перехватил руку Лекса, когда тот опять попытался ее растереть, — какая красота! И об кого ты так «нечаянно зацепился»? И что в этот момент делали эти дуры, которых ты, как видно, по ошибке, посчитал охраной?
Нубийки зашипели, как две кошки, а Лекс, тяжело вздохнув, начал рассказывать: о старшем Трамме, который пытался защитить, и придурке Люции, как Зу ему врезала, но, как видно, мало, пришлось добавить самому, о печальном Пушане и его приятеле, и о том, что все очень возбудились, когда увидели монахов, настолько, что бросились следом…
— И, кстати сказать, этот самый Люций просил у тебя и меня прощения, стоя на коленях, — добавил Лекс и, подняв тогу, запахнулся в нее, как в простынь в бане. Так хотя бы не видно, что туника разорвана спереди. Шарп насторожился.
— Люций Силус? Такой крупный, с ямочкой на подбородке? — уточнил свекр и, увидев, как рыжик кивнул, усмехнулся Сканду. — Поздравляю тебя, сын, теперь у тебя есть самый настоящий враг. Люций из старого рода, его предки стояли у истоков империи, он не простит такого прилюдного унижения — опуститься на колени перед младшим! Нет, никогда! Заговор, интриги, нож в спину, яд в бокале. Он не побрезгует ничем… и не успокоится, пока не увидит похороны, твои и Лекса. А после этого помочится на ваш пепел. Помню, он так отомстил Аврелию, после того, как тот забрал яблоко у него перед носом, а тут такое… И сынок у него такая же тварь ядовитая. Говорят, даже его семя ядовито, недаром его жены гибнут одна за другой, и теперь все семьи аристократов только стонут, когда он заговаривает о свадьбе. Но отказать не могут, зная, кто его отец…
— Одним больше, одним меньше, — отмахнулся Сканд, — Лекс, а вот интересно, чего ты делаешь такое обиженное лицо? Это я должен злиться! А ты умолять простить тебя! А вместо этого ты делаешь такое лицо, будто это моя вина, что ты полез, куда не следует!
— Я отправляюсь домой, — Лекс крепче запахнул ткань тоги, — и вообще, мне плохо! У меня застой крови и м-м… прочих телесных жидкостей в некоторых частях тела. Мне идти больно! И все это во имя верности мужу, который этого совсем не ценит!
— Сильно больно? Давай помогу кровь погонять? — Сканд забыл и об отце, и о мечах, и побежал следом за обиженным и надутым рыжиком, — Лекс! А давай, я тебе покажу комнату в казарме, в которой я порой спал, пока у меня тебя не было? Ну, Лекс! Ну, посмотри на меня! А хочешь, прямо здесь помогу? Ну, зачем терпеть? Сахарочек, ну не злись!
Сканд и не видел, как ему в спину ухмылялся Шарп, как понимающе смотрели пожилые мастера и как Пятый крутил пальцами в раздумьях, составляя мысленно отчет Кирелю… Но не важно, что решит Первосвященник… Пятый понимал, что у одной древней фамилии, похоже, скоро начнется черная полоса в жизни… братья не допустят и намека на угрозу бесценному рыжику. Любимой искорке, которая зажгла надежду в каждом одиноком сердце.
Лекс проснулся и еще раз оглядел казарменное жилище Сканда. Оно мало отличалось и по размерам и по внешнему виду от его походного шатра. Ну, по крайней мере, того, что он возил с собой во время войны с Теланири. С той лишь разницей, что шатер был из ткани, а здешняя постройка была из камня. Но размеры и общие пропорции были те же, и даже походная кровать была той же. Эдакие раскладные козлики с натянутой тканью и в качестве единственного удобства — матрас, набитый травой. Помнится, во время похода, когда Сканд заставлял ночевать в его палатке, он вырубался на нем без проблем, но вот для секса такая кровать совсем не подходила. После того, как они перевернулись вместе с ней, Сканд стащил матрас на пол, и вот тогда уже оторвался не по-детски. Сволочь!
Лекс осторожно потянулся. Все тело отозвалось болью и легкими судорогами растянутых связок. Двигаться совершенно не хотелось. Вчерашний день потребовал много усилий, а ночь, как воришка, стащила все, что осталось. С самого утра — гонка на ящерах, старый город, возвращение сквозь ветер, обжираловка, а потом просто вынос мозга с местной наркотой. Интересно, если бы он не был объевшимся до самого «не могу», как бы его организм среагировал на дурман? Член вяло дернулся, но Сканд, зверюга ненасытная, выдавил из его тушки все, что мог. Тело было легким, как сброшенная змеиная шкурка, казалось, что в нем даже соплей не осталось, а не то, чтобы было, чем желать.
