- Сенат принял сегодня окончательное решение! - Шарп светился, как солнышко. Его просто распирало от гордости, - год скандалов и склок и вот, наконец, решение принято! Цифры Лекса стали обязательны для всей Империи, теперь все счета и расчеты будут производиться новыми цифрами! Они намного проще и, главное, вычисления с ними стали доступнее для всех!
- И даже «ноль» одобрили? - не удержался Лекс.
- Они попытались наложить вето в последний момент, - Шарп высокомерно смотрел по сторонам, - опять начали выть, что это число несет хаос и злое начало. Якобы, знак пустоты принесет раздор в головы простых людей. Пришлось пригрозить им, что если попытаются внести раскол в мозги плебса, то всем, кто будет говорить такое на улицах, будут отрезать языки, не разбирая, кто говорит хулу на новое число! И плебсу, и аристократу будут вырезать язык под самый корешок!
- Мои монахи за этим присмотрят, - надменный первосвященник завязал поясок и накинул капюшон на голову, скрывая свое совершенное лицо. - Давно следует навести порядок в гильдии счетоводов. Если они не возьмутся за голову и не займутся линейной математикой, то разгоню их гильдию, как тухлые яйца в помойке. Каждый их расчет приходится перепроверять! Сколько они мне нервов вытрепали, когда считали траты и расходы при строительстве Столицы, а потом только замечаешь, как у их жен новых колец добавилось! Алчные двуличные твари!
- Не сердись, моя прелесть, - заворковал Шарп, - хочешь, мои палачи возьмутся проверить их честность?
- Я подумаю над этим, - кивнул белый капюшон и скользнул мимо рук мужа в сторону мастерской. - Лина, Ламиль, поехали домой! У нас сегодня прощальный пир, мы провожаем нашего любимого Лекса к Сканду.
Кирель зашел в мастерскую и сдернул ткань. Лекс сглотнул вязкую слюну и пошел к Кирелю, как на плаху.
Под стеной мастерской была незаконченная статуя, вернее, сама статуя была готова, но у нее до сих пор не было надлежащего постамента. Лекс подошел ближе и посмотрел на мраморного Пушана. Он лежал в той же позе, как упал в своем дворе после клинка Лира, вернее, как его нашел Кирель. Только разве что, у мраморной фигуры не было одежды, но здесь редко изображали людей одетыми, исключительно когда делали «скульптуры на память». Кирель хотел постамент из красного и черного мрамора. Красного как кровь сына и черного как одеяние колдунов. И с этим мрамором раз за разом происходили неприятности. Белый мрамор был из местных каменоломен, а вот черный и красный был исключительно привозной. И такие большие куски все никак не могли довезти до мастерской. То разобьют по дороге, то корабль утонет в шторм, то угол отколется, пока ящеры везут из старого города в Столицу.
- Мне порой кажется, что сами боги не хотят, чтобы статуя была закончена, пока его смерть не будет отомщена, - Кирель провел рукой по мраморной груди Пушана, по плечу до беззащитно подвернутой кисти руки. - Я до сих пор не могу поверить, что мой мальчик мертв. В сезон штормов мне порой казалось, что он рядом. Стоит за плечом или перебирает свитки в библиотеке…
- Мы со Скандом скорбим вместе с вами, - Лекс подошел со спины и положил руку Кирелю на плечо, - вы же знаете, как Сканд любил брата, он бы умер ради него, не задумываясь, да и мне не забыть его никогда. Наша жизнь была бы намного проще, если бы Пушан был с нами, и заменить его невозможно.
Кирель провел дрожащими пальцами по лицу статуи, и его плечи опустились. Первосвященник никогда не показывал слабости на людях, но сейчас, в темноте мастерской, он был только страдающим родителем. Сканд тоже тяжко вздыхал, когда видел эту статую. Он не видел брата во дворе в луже крови, он видел его в храме, когда того готовили к погребению. Лекс говорил совершенно искренне, что жалеет, что Пушан погиб. Как бы ни был непредсказуем и двуличен милый Пушанчик, он был прекрасным политиком. Он легко читал в сердцах людей и делал точные прогнозы, когда речь заходила об интригах и скандалах. Сканд в этом отношении был простоват и излишне прямолинеен. Нет, хитрости и звериной чуйки у здоровяка было с избытком, но когда речь заходила о долгих интригах и коалициях в Сенате, то тут его сознание отслаивалось, как масло от воды, и он начинал зевать.
