Сканд в тот раз не нашел во дворце девочку, а ее личные слуги предпочли перерезать себе горло на глазах Сканда, едва тот задал им вопрос, куда они спрятали младшего ребенка шаха. Но Сканд сильно и не искал Сулинни, его тогда заботил исключительно гадёныш Качшени, который разбил сердце любимому брату Пушану, и вся война началась исключительно для того, чтобы доставить Качшени в империю.
Сулинни привезли в большом паланкине, который, по сути, был небольшой комнатой, в которой можно было встать в полный рост и при желании размять ноги. Этот паланкин несло порядка тридцати рабов и один надсмотрщик, который контролировал, чтобы те, не дай боги, не вздумали идти в ногу и растрясти нежный груз. Там были пара матрасов с горой подушек, столик и дырка «отхожего места», которую закрывали плотной крышкой. Сулинни сопровождал полный штат прислуги, начиная от личной помощницы, секретаря для написания писем и чтения поучительных историй и заканчивая парикмахером и поваром, и, кроме этого, несколько личных охранниц, которые хоть и были белокожими, но двигались как девы копья.
Сулинни поселили в соседних с Кирелем комнатах и с легкой руки Лекса стали называть Линой. Она была в том нежном возрасте, когда из угловатости подростка проявляется грациозность юной девушки. По словам придворных блюдолизов, она была похожа на статую танцующей Саламандры намного больше, чем даже сам Лекс в то время, когда статую сделали. Сам Лекс ничего не мог сказать на эту тему, поскольку мог только догадываться, как именно он выглядел в то время, но фамильное сходство было видно даже с беглого взгляда.
Она была белокожа и голубоглаза, как и Лекс, у нее были те же совершенные пропорции тела, тонкая кость и длина рук и ног, разве что бедра более округлы, и маленькие грудки с торчащими холмиками сосков. Кирель каждый раз залипал на них взглядом и с трудом отводил глаза. Лекс был очень удивлен, когда ее привезли после сезона штормов из монастыря так и не тронутой, но Кирель только отмахивался от чужого любопытства и, блестя глазами, уверял, что ожидание угощения может быть даже слаще самого пира. Кирель ждал ее второй линьки и берег ее невинность от всего мира. Даже на Лекса каждый раз смотрел с подозрением, стоило ему подойти к ней ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Единственным человеком, кто мог хватать ее за руки и тискать в любое время, был Ламиль, и дети вскоре подружились и весело проводили время вдвоем. И это очень радовало Лекса, поскольку ему в скором времени предстояло уехать и присоединиться к армии Сканда.
Дети скользнули внутрь, как два игривых додо, и наперегонки помчались к Ложу Саламандры, и Лекс, тихо вздохнув, порадовался, что чаша с углями намертво прикреплена к полу и ее перевернуть не получится ни специально, ни «нечаянно». Ламиль с тех пор, как узнал, что Лексу придется оставить его и уехать к Сканду, делал мелкие гадости и отчаянно нарывался на наказание. Он мог порвать тунику Лексу, когда они уже лежали в паланкине, готовые к поездке в Колизей, и приходилось возвращаться и переодеваться, или испачкать себя или Лекса в гостях, так что приходилось уходить домой, или опрокинуть на Лекса поднос с «живыми деликатесами», а потом со слезами просить прощения, видя, как Лекс с ужасом вытаскивал из-за пазухи извивающихся головастиков.
Еще хуже было в сезон штормов. Ламиль, понимая, что скоро Лекс уедет, не оставлял его и Сканда наедине, и истерично кричал и плакал по ночам, уверяя, что боится ветра за окном. Приходилось спать втроем, уложив капризулю между двух взрослых, при этом Ламиль прижимался к Лексу и «как бы спросонья» пинал Сканда. А еще Звезда висел на любимом рыжике, как обезьянка на пальме, и отказывался есть иначе, чем сидя на руках у взрослых. У Лекса от такого груза к концу дня разламывалась поясница, а Сканд так скрипел зубами, что было даже странно, что они не выкрошились к концу сезона.
Приходилось каждый раз одергивать себя, чтобы не накричать или не отшлепать. Ламиль каждый раз закрывал глаза и готовился к тому, что его сейчас накажут, отругают и скажут, что он плохой и его больше не любят. А у Лекса все внутри переворачивалось и он садился рядом и прижимал к себе ребенка, уверяя, что ничего плохого и непоправимого не произошло. И туника ему не нравилась, и из гостей он и сам рад уйти пораньше, и вообще, все хорошо.
Труднее было объясниться с мужем. Он, как второй ребенок, ревновал, требовал внимания и не понимал, почему Ламилю с некоторых пор разрешают все, что угодно. Сканда утешала только мысль, что скоро начнется поход и Лекс будет только его! Он даже, когда торжественно покидал город во главе первой когорты, довольно щерился, понимая, что Ламиль останется в Столице, а любимый супруг сам приедет в его объятия!
