Старый монах поморщился в раздумьях, а потом коротко кивнул и скрылся в толпе монахов. Ламиль тем временем договорился с монахами возле него, что именно они будут аккомпанировать ему на своих бубнах и сопелках, и, похлопав в ладоши, сообщил, что он готов станцевать для богов. Лекс сразу сделал жест, чтобы все начинали, и посмотрел на брата, который смотрел на все происходящее с каменной мордой. Тот заметил шушуканье Лекса с монахом, но подслушать не мог, поскольку Сканду именно в это время захотелось с ним поговорить, а Сканд был не тем человеком, от которого можно было отмахнуться просто так, без последствий в дальнейшем.
Монахи заиграли залихватский мотивчик и Ламиль начал свое импровизированное выступление. Лекс с улыбкой смотрел, как он старается, и вспоминал Титуса добрым словом. Все же, он много сил вложил в этого капризного ребенка. Лично у него бы не хватило силы воли каждый день повторять одно и то же, вдалбливая в голову непоседливому малышу, как управляться с музыкальными инструментами и какие именно танцевальные позы может принимать младший из хорошей семьи, чтобы порадовать окружающих.
Насколько общество было равнодушным к наготе тела и сексуальной распущенности внутри своего сообщества, настолько требовательно присматривало за невинностью и целомудрием у младших из старых фамилий. Причем Ламиль бывал на пирах в императорском дворце и лежал возле Киреля или Шарпа во время застолий или вечеринок, но стоило алкогольным возлияниям превысить допустимый порог, как родители отправляли любимое чадо под присмотром монахов в комнаты, чтобы он не «осквернил свой взгляд недостойными видами». Да и во время домашних пиров в доме Сканда его сразу отправляли из атриума, стоило танцорам выйти в круг неглиже.
И при этом, в семьях плебса детей продавали в бордели именно в таком юном возрасте и это никого не смущало. Лекс уже год бился как рыба об лед, чтобы принять в Сенате закон о недопустимости детской проституции, но ребенком человека переставали считать, как только у него случалась первая линька. А малый возраст никогда не был помехой для того, чтобы маленький человек сам себе зарабатывал на кусок хлеба и помогал семье*. Но Лекс доказывал всем, что одно дело – работа в помощь семье, а другое дело – проституция. Ведь брак разрешался только после второй линьки, и нельзя сравнивать чистку рыбы и вымешивание глины с продажей собственного тела. Но все взрослые только непонимающе морщили свои носы. Ведь речь не идет о длительных отношениях, а работа есть работа, и если человек больше ни на что не способен, то почему он должен висеть камнем на шее родителей? Ну, а когда речь заходила о малолетних рабах, то здесь все становились глухи и слепы, раб – это вещь, и должен исполнять то, что велел хозяин.
Ламиля учили петь и танцевать, песни были, скорее, романтическими балладами, а в танцах он извивался как лоза, а вернее, в этом мире говорили «как змейка». Лекс, если и танцевал, то делал это всегда не только пластично, но и эротично, а Ламиль, скорее, демонстрировал гибкость и чувство ритма. Но в любом случае, Ламиль показывал грацию и отточенность движений профессионального танцора, и Лекс им сейчас очень гордился.
И только взглянув случайно на брата, Лекс увидел ошарашенное выражение на его всегда надменном лице, а стоило заглянуть в чашу, и стало заметно, как снизу «бьет источник» и вода прибывает с каждой минутой. Лекс посмотрел на растерянного мужа, он, похоже, пытался осознать, как колодцы в храме относятся к чаше, которая стоит отдельно от храма и, причем, на достаточном отдалении. Надо будет просветить мужа в принципе действия сообщающихся сосудов и, наконец, сделать в империи фонтан со струей воды, бьющей вверх. Вот вернутся с войны и сделают в честь победы над колдунами очередное диво для народа.
- Водичка! - обрадовался Ламиль, закончив выступление, и свесившись с края, дотянулся до воды. Пошлепал по поверхности и, зачерпнув горстью, напился, - вкусная водичка! Я рад, что богам понравилось, как я танцую. Может, спеть им, пока чаша наполняется?
Монахи принесли подушки для гостей и все расположились в тенечке, а потом Ламиль взял лиру и, начав щипать струны, запел детским голосом о страданиях в любви. На слух Лекса это звучало скорее комично, чем трагично, но опять-таки, глянув на брата, он заметил как у того заломились брови и в глазах стоят слезы, тут, похоже, скорее не столько важен возраст певца, сколько слова, которые он исполняет. Вон Сканд, похоже, тоже впечатлился и растерянно помаргивает, глядя на Звезду. Ну да, это и понятно. Ламиль до этого момента не выступал публично, а днем, когда Титус учил его петь и красиво декламировать длинные тексты, объясняя принцип мнемоники, муж носился по городу или размахивал мечом в казарме.
