Школьные скамейки заполнил народ. Обитатели маленького приморского захолустья всегда охотно собираются на различные сборища и сходки, если не нужно платить за вход. Многих, правда, не хватало, особенно молодых мужчин — одни из них ушли на строительство дороги, другие протягивали где-то телефонную линию или были заняты чем-то еще, а иные подались и в более отдаленные места, где летом можно найти работу. В летнее время в поселке оставались только старики. Они сидели по домам, жевали табак, если таковой имелся. Ну конечно, остался кое-кто и из молодых парней в ожидании хода сельди. Большинство присутствующих уже успели отведать денатурату, как принято на больших сборищах в рыбачьих поселках. Считается, что собрание без выпивки — не собрание. Сюда пришли и женщины, немолодые, утомленные, с обветренными лицами, с огрубевшими, потрескавшимися от постоянного полоскания в бочках с соленой водой руками. У них был собственный счет у Йохана Богесена, поэтому они проявили понятный интерес к вопросу о заработной плате. Большинство молодых женщин специально принарядились в надежде потанцевать после собрания — что же за собрание без танцев! Здесь было немало подростков — мальчишек и девчонок, — которым не терпелось стать «красными». Бейнтейн из Крука был в центре внимания. Темнолицый, с седыми взъерошенными волосами, с резкими складками на щеках, он был недюжинной натурой, хотя частенько в минуту раздражения у него появлялся горячечный блеск в глазах; из лавки Богесена пришел слушок, будто он сумасшедший. Мужчины, по исландскому обычаю, громко откашливались в сторону, словно изо всех сил старались наплевать в лицо соседям. Говорили, однако, мало и робко — жителям прибрежных селений свойственна угрюмая застенчивость. Время от времени почесывались. Несколько мальчишек играли в прятки и шмыгали между ногами горожан.
Им строго приказали прекратить дурацкую возню. С дороги послышался стук копыт. Выглянувшим из окна удалось увидеть спину Аунгантира Богесена. Он скакал в долину в тиши прекрасного вечера. На поводу у него была вторая лошадь — говорят, езда на лошадях полезна для здоровья. Мужчина из союза рыбаков уступил свое место Салке Валке.
Наконец Бейнтейн из Крука решил, что пора приветствовать всех собравшихся, и сделал он это, как заправский политический деятель. Бейнтейн был не из тех людей, которые любят долго распространяться. Он прямо перешел к делу.
— Вот мы собрались сегодня вечером, — начал он. — А для чего? Я скажу вам для чего. Мы собрались, чтобы бороться с капитализмом. Сегодня вечером мы должны отрубить капитализму голову. Это капитализм сосет кровь рабочего класса. Мы не все разбираемся, что происходит у нас в поселке, но я многим в отдельности лично объяснял. Я считаю, будет лучше всего, если я всем публично расскажу сейчас об одном случае, приключившемся со мной: в прошлом году известный ученый с Юга прислал мне книгу, и, представьте, капитализм украл ее — я думаю, это понятно тем, кто в курсе дела. Капитализм делает все возможное, чтобы сделать нас, рабочих, в тысячу раз глупее, чем мы есть на самом деле. Как всем известно, в прошлом году я получил протез. Я говорю получил, потому что мне его преподнесли в подарок взамен ноги, которую я потерял, запутавшись в стальном тросе, когда разгружал судно для Богесена. Фирма приказала доктору отнять мне ногу, другой же доктор, тот, который прошлой осенью обследовал детей в поселке, сказал, что вовсе не было необходимости отрезать мне ногу. Что же, вы думаете, Йохан Богесен заявил мне, когда я ему рассказал об этом? Он сказал, что большевизм пробрался теперь даже в медицину. Но когда я пригрозил ему, что пожалуюсь судье, он испугался, дьявол, и уговорил меня принять так называемую искусственную ногу вместо моей собственной, принесенной на алтарь капитализма. И что же получилось? В один прекрасный день заявляется ко мне пастор собственной персоной и предлагает сочинить благодарственный адрес. «Убирайся к дьяволу», — отвечаю я ему…
Люди заерзали на местах. Большинству уже до смерти надоела эта история с ногой Бейнтейна. Женщины сокрушенно качали головами, а кто-то из мужчин крикнул оратору, чтобы тот заканчивал.
— Нет, — закричал Бейнтейн, все сильнее возбуждаясь. — Я не замолчу, пока здесь, перед всем честным народом, не расскажу, что благодарственный адрес — всего-навсего подделка. Я никогда его не писал и никогда не просил бога вознаградить Йохана Богесена, я — безбожник. Мне все равно, если я угожу из-за этого в ад. У меня десять детей. Десять детей перед богом и перед людьми; и я утверждаю, что меня могут отправить в преисподнюю и продержать там сколько угодно, но я все равно проклинаю капитализм и капиталистов. Все они лжецы, надувалы, воры и убийцы.
Казалось, собрание достигло апогея, страсти разгорелись во всех углах. Острые словечки и крепкие выражения так и сыпались. Раздавались голоса, требовавшие убрать оратора, и подрядчик Катринус набросился на Бейнтейна. Но тот, ожесточенно отбиваясь, продолжал свою речь.
