— Что это? Ребенок? — спросил он и, тотчас потеряв всякий интерес к фотографии, возвратил ей медальон. — Надеюсь, у тебя нет ребенка?
— Как знать!
— Я спросил просто так. Почему ты такая ершистая? Что ты злишься? Ведь не я же создал союз против тебя. Разве я отношусь к тебе хуже, чем другие? Ты знаешь, если понадобится, я буду на твоей стороне.
— Это фотография моего братика, — сказала девушка несколько мягче. — Я гордилась им, когда была маленькая.
— Вот как, — сказал Аунгаптир, довольный, что разговор принимает наконец дружеский, задушевный характер. — Где же он сейчас?
— Он умер.
— Неужели? — он сочувственно покачал головой. — Представляю, как ты радовалась, что у тебя есть маленький братишка. Теперь я вспоминаю, он действительно умер.
— Нет, ты не можешь этого помнить. Он умер до того, как я приехала сюда.
— Приехала сюда? Разве ты родилась не в Осейри?
— Нет.
— Значит, мне память изменила. Кажется, твоя мать похоронена здесь. Правда?
— Мы с мамой были в вашем доме в первый же день нашего приезда сюда.
— Да, теперь я припоминаю. Потом она утопилась. Я прекрасно помню этот день, когда ее нашли. Ужасно жаль.
— Ты сидел и гримасничал перед котом.
— Перед котом? Когда она утонула?
— Ты всегда издевался надо мной и кричал мне вслед, что я вшивая. Возможно, так и было, но как ты смел кричать об этом? Все ребята донимали меня, но ты больше других. Не знаю, как бы я вынесла все это, не будь у меня братика.
— Я думал, он умер еще младенцем.
— Ты так думал?
— Ты сама только что сказала.
— Нет, он не умер, он уехал.
— Я вижу, ты дурачишь меня, — сказал он растерянно. И девушка подумала, что он глуповат.
— По правде говоря, я не понимаю тебя, Салка. Надо же было приехать из Португалии, чтобы встретить здесь такую девушку! Говорят, ты обручена? Это правда?
— Кто же это говорит?
— Многие. Ты получаешь от жениха деньги? Во всяком случае, так мне сказал управляющий.
Покраснев, девушка ответила:
— Не понимаю, какое тебе дело до меня, а тем более до моих денег.
— А правда, что ты держишь свои деньги в банке на Юге? В Национальном банке? А ты знаешь, что Кристофер Турфдаль намерен прежде всего подорвать Национальный банк?
— А мне-то что? Пускай подрывает, — сказала Салка Валка.
— Так ты, значит, не обручена?
— Если бы и была обручена, то не спешила бы рассказывать тебе об этом. Можешь быть спокоен.
— Ну, Салка, что ты сердишься? Ты даже не предложила мне сесть. Я надеюсь, ты не станешь возражать, если я сяду на твою кровать. Так уж я устроен, что должен сидеть на мягком. Я хочу поговорить с тобой о серьезных делах.
И он бесцеремонно отправился к ней в спальню и сел на кровать.
— Серьезных? Я думала, ты пришел за своими перчатками.
Тем не менее она прошла за ним в спальню и не противилась, когда он взял ее за руку, хотя и не села рядом.
— Видишь ли, — начал Аунгантир. — Они сейчас заседают и обсуждают свои планы. Они намерены перевернуть все вверх дном. Кристофер Турфдаль наверняка приказал им разорить вас — тебя и таких, как ты, вложивших свой пай в лодки. Ну подожди, дай мне кончить. Что из того, если я подержу тебя за руку? Я не могу говорить доверительно с человеком, если не держу его за руку. Такая уж у меня натура. Вот увидишь, весь ваш союз рыбаков они пустят по миру. Они не щадят людей, губят их беспощадно. В России они убили десять миллионов невинных детей. Все иностранные газеты только об этом и пишут. Прошлую зиму я был в Бильбао. Они собираются сбросить короля Испании. Это я тебе точно говорю. А кто будет потом покупать нашу рыбу? Невозможно же иметь дело со страной, которой правят «красные». Между прочим, Салка, я давно хотел тебя спросить: ты носишь брюки с подтяжками, как я? Или с поясом? К поясу нужно привыкнуть с детства, иначе брюки будут все время сползать.
Едва успел он произнести эти слова, как Салка Валка резко выдернула свою руку, едва не задев его по лицу.
— Послушай, Аунгантир Богесен. Ты очень ошибаешься, если думаешь, что я скажу тебе, на чем держатся мои брюки.
Он рассмеялся добродушно и снисходительно, точь-в-точь как герой бульварного романа. Девушка видела, что ей ни в коем случае нельзя поддаваться на уловки этого опытного обольстителя. Чего стоит одна насмешливая серьезность столичного щеголя. Во всяком случае, здесь, в Осейри у Аксларфьорда, он был, безусловно, завидным ухажёром.
— Я иногда задумываюсь, — начал он вновь, — где ты достаешь себе брюки и до какого места они тебе доходят; свитер ты всегда носишь очень длинный. Я никогда не видел таких свитеров.
Салка оттолкнула его ловкие и мягкие руки, и хотя она знала, что он принадлежит к другой породе животных, чем она, все же легкий трепет прошел по ее телу. Она подошла к окну и стала смотреть на фьорд.
— Ты должна извинить меня, Салка, за границей я привык вращаться среди образованных людей… И я забываю, что я вернулся в захолустное местечко. Мог ли я рассчитывать, что встречу здесь кого-нибудь в таких соблазнительных брюках? Но как бы там ни было, а я знаю, что мы питаем друг к другу теплые чувства.
