На следующий день у желобов для промывки рыбы в положенное время появились три выживших из ума человека. У дверей промывочного цеха стояла толпа молодежи и заявляла, что сегодня работа производиться не будет. То же самое происходило на площадке для сушки рыбы. А ведь погода стояла хорошая. Мальчишки бегали по поселку, вооруженные до зубов секирами и саблями, смастеренными из ящиков из-под сахара. Ну чем тебе не герои саги об Эгиле Скаллагримссоне! На берегу кто-то уже затеял драку. Женщины, измученные, изнуренные цингой, стояли небольшими группками у домов и, пряча под передником загрубевшие руки, оживленно о чем-то толковали. Когда уж не было надежды, что появится обычный трудовой люд, Йохан Богесен дал знать союзу рыбаков, чтобы те вышли на сцену. Прошло немного времени, и сюда заявились важные персоны, краснощекие, упитанные, сильные. За ними следовали их крепкие, цветущие дочки и добродетельные жены. Все они непреклонно стояли против России, против датчан и Кристофера Турфдаля. Они готовы были работать за любую плату, какую бы ни установил Богесен, за самую низкую, если необходимо, даже просто даром, потому что сейчас их идеалы находились в опасности. Речь шла о родине, национальной независимости, частной инициативе — этом самом священном наследии древних славных времен, когда хевдинги с пустыми ларями направляли паруса своих кораблей в Англию, убивали детей, насиловали женщин, грабили и отбирали коров.
У двери рыбного пакгауза появился Арнальдур Бьернссон, окруженный группой рабочих. Некоторые из них уже успели отведать денатурата, но три здоровенных парня, вероятно обучавшиеся большевизму в других местах, были совершенно трезвы. Это были самые верные соратники Арнальдура, он поселился в их доме, и их мать ухаживала за ним. На этот раз Арнальдур был чисто выбрит, лицо у него было бледное, глаза казались почти черными, кепка немного съехала набок, на нем был поношенный плащ, наглухо застегнутый до подбородка. В одной руке он крепко держал зажженную сигарету, другая рука находилась в кармане. Время от времени он обменивался несколькими фразами со своими единомышленниками, улыбался, но улыбка его смахивала скорее на гримасу. Салка Валка была убеждена, что спокойствие Арнальдура напускное, что внутренне он взволнован и даже напуган. А может быть, он вообще безумен? Уж очень он напоминает фотографии, часто появляющиеся в «Вечерней газете». На них изображаются люди, которые убивают блудниц, а потом делают из них колбасы и продают на улицах. Казалось, вся злость, клокотавшая в нем вчера вечером, как бы застыла на его лице.
— У нас забастовка, — говорил он холодным монотонным голосом. И, сделав выразительный жест, снова опустил руку в карман.
Если желающие приступить к работе просили его уйти с дороги, он повторял все тем же голосом:
— У нас забастовка.
Салка Валка думала, что так должны выглядеть люди, совершающие преднамеренное убийство. Она была не единственная, кого отталкивала злобная ненависть, пылающая на тонком лице молодого человека, побывавшего в далеких странах; людей охватывало такое чувство, какое появляется у большой собаки при виде маленькой кошки.
— Здесь всегда царил мир и всем жилось неплохо, — говорили они с досадой. — Тебя никто не просил приезжать к нам. Как бы ты не пожалел, что заявился сюда.
Но он только отмахивался и со зловещим спокойствием повторял:
— У нас забастовка.
Члены профсоюза столпились за его спиной, у входа в пакгауз. Сюда стал со всех сторон сходиться народ, чтобы посмотреть, чем все это кончится. Пришли загорелые девушки в синих комбинезонах и белых платочках; философствующие неудачники, годами слонявшиеся без дела по поселку, — в расчетных книгах лавки они считались мертвыми душами; дряхлые старики, опиравшиеся па палки, — по старости лет и от злоупотребления алкоголем они не помнили уже «Отче наш»; мальчишки с секирами и саблями; пьянчуги, распевающие непристойные песенки; измученные матери семейств, по рукам которых можно было прочесть всю скорбь человеческую. Все смотрели в глаза Арнальдура Бьернссона с расширенными, как у безумца, зрачками. Молодые девушки дрожали от волнения.
И только сейчас Салка Валка по-настоящему поняла это лицо, лицо человека, который когда-то давным-давно весенним вечером пришел, чтобы научить ее читать и писать. Именно так должно выглядеть это лицо при дневном свете, когда поэтические видения отступают, когда безумство мечтаний превращается в интересы мировой политики; это самое прекрасное лицо, самое вдохновенное из всех, когда-либо существовавших на свете; его сущность — бесконечная мука, безумная жажда иного мира.
Пришел управляющий и заявил Арнальдуру Бьернсону, что своим поведением он позорит память старого Йоуна из Кофа, почившего вечным сном где-то в другой части страны. Управляющий припомнил Арнальдуру, что отец его, вор и мошенник, не раз сидел в тюрьме и на родине, и за границей; он жил в грехе с матерью Арнальдура и к тому же наградил ребенком ее сестру, так что вождь «красных» мог похвастать своей родословной: две шлюхи и один каторжник.
