— Долой убийцу! — закричал кто-то, хотя всем было известно, что он пока никого не убил. Наоборот, он был единственный человек в поселке, заработавший синяки. Столько лет он боролся за независимость и нигде, никогда не встречал таких разногласий, как в Осейри: Салка Валка и Свейн Паулссон предали дело родины. Говорят, управляющий грозился уехать отсюда, потому что союз рыбаков и фирма никак не могут прийти к соглашению.
— Долой частную собственность! Да здравствует объединенный фронт рабочих! — кричали эти заблудшие души.
У постройки собиралось все больше и больше народу, главным образом те, кого Катринус называл предателями родины. В конце концов поборнику частной собственности, с головы до ног покрытому грязью и с двумя синяками под глазами, пришлось спуститься вниз — ничего другого ему не оставалось. Сейчас он был так зол, что мог бы легко справиться с четырьмя парнями. Он решил идти напролом и смести с лица земли этих хулиганов из союза рабочих. Но провидение спасло его от их кулаков, потому что и в их лагере каждый мог справиться с четырьмя врагами. В этот день на площади наверняка произошло бы кровопролитие, если бы этой драке не воспрепятствовали. Что же случилось? Неожиданно, как дух в образе человека, среди народа появился Йохан Богесен.
— Нет, нет и нет, — сказал он и протянул палку, точно шлагбаум, оградив героя от буянов из союза рабочих. — Никакого насилия у нас в поселке! Все, кто не желает трудиться, могут оставить работу и действовать согласно своим убеждениям. А работать честным людям или нет — это уж решит закон.
— Закон! — передразнил его кто-то. — Это выдумки толстосумов. Все законы придуманы богатыми против нас.
— Какие бы ложные теории вы ни вбили себе в голову, я всегда буду смотреть на вас как на своих детей, хотя в данный момент фирма и не может увеличить заработную плату. До сих пор каждый человек в поселке был сам себе хозяин, а я один нес убытки. Что ж, хорошо! Пусть я и впредь буду нести убытки, я привык к этому с давних времен.
При виде такого благородства и мужества кое-кто потупил глаза. Тем временем Йохан Богесен, потрепав по щеке подвернувшихся под руку ребят, направил их в лавку: скажите, что я разрешил дать вам немного изюму. Затем он походил по постройке, что-то мурлыча себе под нос и тыча палкой то туда, то сюда. Он договорился с союзом рабочих, что в случае дождя инструменты будут внесены в помещение. Сам он внес пилу. Шла всеобщая забастовка.
На следующий день к пристани причалил грузовой пароход. Стояла ясная, солнечная погода, по никто не двинулся, чтобы выгрузить рыбу. Двери рыбных пакгаузов были закрыты. Пикет союза рабочих стоял на самой площади, внимательно следя за тем, чтобы никто пальцем не шевельнул «для Йохана Богесена». До чего же ослеплены эти бедняги! Они отказались разгружать товары, жизненно необходимые им самим. Арнальдур Бьернссон расхаживал по площади в сопровождении двух дюжих парней и великодушно разрешал вносить и выносить почту, входить и выходить пассажирам.
Вскоре стало известно, что этим пароходом собирались уехать Аунгантир Богесен и его мать. Они вместе отправлялись в Данию. Кое-кто из пикетчиков вопросительно посмотрел на Арнальдура: разрешить ли им сесть на пароход или нет? Аунгантир, у которого было срочное дело в Копенгагене, связанное с ловом, стоял на пристани бледный-бледный. Кто-то вслух сравнил его лицо с опаленной головой овцы. У него, так же как и у Арнальдура, была личная охрана. Фру Богесен на датском языке взывала к всевышнему. Арнальдур ответил: ну пусть их едут. Йохан Богесен попрощался со своими близкими, получившими благосклонное разрешение на отъезд. Пароход отошел. А старик продолжал стоять на берегу, гордый, как утес, среди бушующего произвола, держа над головой шляпу. Он знал, как вести себя в любом затруднительном положении. Он никогда не давал воли своим чувствам и никогда ни перед чем не отступал. На следующее утро лавка оказалась закрытой.
Забастовка продолжалась.
