Она подходит к стеклу. В неровном мерцании свечи, одиноко стоящей на подоконнике, мне видно её отражение. Торопливые стежки на лице, вишнёво-красные волосы. Совсем как мои.
– Но у меня не может быть семьи, – упрямо качаю я головой. – Я не так на свет появилась. Меня создали в лаборатории. Учёный по имени доктор Финкельштейн.
Грета поворачивается ко мне:
– Эдвин, наш дворецкий, той ночью видел, как незнакомый мужчина уводил тебя в лес. У него было бледное лицо, чёрные глаза-бусины и чересчур большая голова. Так выглядит твой Финкельштейн?
Неужели это правда? И всё равно я боюсь поверить.
– Он был в инвалидном кресле? – немного подумав, спрашиваю я.
Грета хмурится, а потом качает головой.
– Вряд ли.
Я судорожно думаю. Описание доктору Финкельштейну подходит, но как же его инвалидное кресло? Или всё произошло в те времена, когда он ещё мог ходить? Он пробрался в другой мир и похитил девочку из её спальни? Могут слова Греты оказаться правдой?
– Разумеется, мы пытались найти тебя, – тем временем продолжает она. – Но все двери в роще оказались заперты. Через них было не пройти. Наш город очень древний, мы решили, что они просто заросли с другой стороны, раз ими никто больше не пользуется. – Она сглатывает и скрещивает руки на груди. – Тем вечером мы видели тебя в последний раз. – Из уголка её глаз скатывается слезинка, оставляя за собой мокрую дорожку на щеке.
Я вспоминаю, как нашла дверь в город Грёз, как едва рассмотрела вырезанный на ней голубой месяц в переплетенье ветвей и высохших побегов. Мог доктор Финкельштейн специально заблокировать проход? Вдруг он хотел, чтобы дверь никогда не нашли, чтобы никто из города Грёз не смог ей воспользоваться? Может быть, отчасти история Греты правдива.
Она берёт с подоконника пустую стеклянную банку и задумчиво крутит в руках.
– Помнишь её? – спрашивает она с хитрой улыбкой. – Сюда ты прятала все свои печали и тревоги.
Я озадаченно молчу, слишком много вопросов гудит у меня в голове.
– Ты была совсем маленькая, когда это придумала, – поясняет Грета. – Если тебя что-то расстраивало или злило, ты шептала о своих бедах в банку и плотно закрывала её крышкой. – От приятных воспоминаний на её лице появляется улыбка, она бережно ставит банку обратно. – И тебе всегда становилось лучше.
Так приятно просто наблюдать за тем, как она стоит у окна и бледный свет скользит по её льняной коже. Мне хочется поверить её словам, поверить в это чудесное детство, которое могло бы быть моим, вот только это невозможно. Всё это не обо мне.
– Но я этого не помню. – Я пытаюсь найти вокруг что-то знакомое. Но только шкатулка кажется вещью, которая могла бы мне принадлежать. – Если мне было двенадцать, когда меня похитили, то почему я ничего не помню?
Наконец Грета садится на краешек кровати. От того, что она рядом, становится удивительно спокойно... Возможно, я уже ощущала когда-то это спокойствие. Возможно, именно из-за него я и оказалась в этой комнате, просто чтобы побыть с ней.
– Не знаю, – отвечает она прямо. – Почему одни воспоминания быстро исчезают, а другие не выкинешь из головы? Я вот отлично помню, как держала тебя на руках, когда тебе был всего день от роду. Ты была такой крохотной, такой милой, все шовчики совсем новенькие, ни одной торчащей ниточки. Альберт считал, что тебе лучше сразу привыкать спать в своей комнате, но я не могла этого вынести. Первый год твоей жизни мы всегда спали вместе. Имя Салли тоже я придумала, так звали мою бабушку. У неё были такие же, как у тебя, белоснежные бездонные глаза, а ещё смех, напоминающий крик совы.
Я провожу ладонью вдоль шва на груди и ощущаю, как сухие листья трепещут под моей льняной кожей.
– Но всё равно это невозможно... – Голова снова идёт кругом, комната кренится влево, затем вправо. Приходится несколько раз моргнуть, чтобы всё встало на свои места. – Меня создали в лаборатории, – пытаюсь я объяснить. – Я просто результат эксперимента. И ничего больше.
– Нет, – твёрдо говорит Грета и кладёт ладонь на мою руку. Её голос словно прохладный зимний ветерок, способный унести с собой все невзгоды. – Ты всегда любила возиться в саду. – Она улыбается и кивает головой, словно это было вчера. – Ползала по мокрой от дождя земле, выдёргивала луковицы тюльпанов и грызла свежую морковку, когда резались зубки. По вечерам мы пекли печенье в виде месяцев, и я научила тебя шить, едва тебе исполнилось два. Ты быстро всё усваивала и всегда очень аккуратно управлялась с иголкой и ниткой. Ещё бегать не умела, а уже могла себя заштопать.
Я так хочу ей поверить! В то, что я была обычной девочкой. Что я, как и все остальные дети, пила молоко из бутылочки, училась ходить, а перед сном меня целовали родители, которые любили меня больше всего на свете. Искали меня. Тосковали по мне.
