– Со временем привыкаешь к языку небылиц и чепухи и начинаешь понимать остальных. – Альберт улыбается Грете, между ними чувствуется прочная связь и тихая забота друг о друге, которую они не растеряли за годы, что их единственная дочь отсутствовала. Но я снова отгоняю эту мысль, до сих пор не до конца веря, что могла появиться на свет в этом удивительном мире. Что я совсем не та, кем себя считала.
– Мы можем говорить на обычном языке, если надо, но остальные вряд ли его помнят, – продолжает Альберт. – Поэтому нам сразу сообщили, что незнакомая девушка расспрашивает жителей города. Мы и надеяться не смели, что это ты. – Он быстро утирает глаза, чтобы я не увидела выступивших слёз.
Мы проходим мимо одноэтажных жилых домов, из труб которых валит дым, пахнущий лавандой и печеньем с шалфеем. Я вдыхаю сладкий аромат, позволяя ему наполнить мои тряпичные лёгкие, и думаю, кем могла бы стать здесь. Я могла бы печь сладости при свете вечерних фонарей, а не варить зелья, чтобы хоть ненадолго сбежать от ужасного человека, столько лет державшего меня в плену.
Бремя горьких воспоминаний всей силой обрушивается на мои плечи, но прежде чем слёзы хлынут из глаз, земля начинает ходить ходуном, возвращая меня в настоящий момент. Окна домов дребезжат, колени подкашиваются.
– Что происходит? – испуганно кричу я.
Грета хватает меня за руку и утягивает за собой к дверям магазинчика, в витрине которого выставлены длинные ночные колпаки самых разных размеров и расцветок: полосатые, узорчатые, детские – с рогом, как у единорога, и радугами, а также самые простые – серого цвета с вышитыми звёздочками и месяцами, как у Греты и Альберта.
Пока мы с Гретой прячемся в дверном проёме, Альберт стоит на краю тротуара и смотрит вдаль, как будто ждёт чего-то. Проходит секунда, грохот и треск становятся всё громче, и вдруг мимо в клубах пыли проносится белое пятно.
Глазам требуется время, чтобы в этой мешанине различить отдельные очертания.
Это овцы.
Не меньше полусотни белоснежных овечек проносятся по улице в сторону городской площади. Копыта стучат по брусчатке, горячий воздух вырывается из ноздрей. Пыль стоит столбом, а грохот такой, что кажется, дома вот-вот рухнут. Наконец мимо нас пробегает последняя овечка из стада, и Грета отпускает мою руку.
Я с облегчением вздыхаю и подхожу к Альберту.
– На них здесь нет никакой управы, – говорит он, сокрушённо качая головой. – Чуть пастух зазевается, и они уже разбегаются кто куда. Счётные овцы послушные только в мире людей. А это стадо ещё предстоит многому научить.
По улице летят клочья белой шерсти, на брусчатке отпечатки грязных копыт, в воздухе стоит густой затхлый запах, как от нафталина или сырого шерстяного свитера. С той стороны, откуда появилось стадо, по улице бежит девушка в ночной рубашке, длинные чёрные волосы рассыпаются по её плечам, в руках она держит пастуший посох, как у стражников у ворот. Вот только её посох и правда нужен, чтобы пасти овец.
– Простите, губернаторы, – задыхаясь, говорит она и почтительно склоняет голову. – Обещаю, они исправятся.
Они улыбаются в ответ, в глазах никакого раздражения.
– Постарайся держать их подальше от города, ладно? – со смехом говорит Альберт.
Она кивает и бежит следом за грохочущим копытами стадом.
Когда пастушка скрывается из вида, я задаю Грете следующий вопрос:
– Давно вы стали губернаторами?
Её глаза призрачно мерцают в лунном свете, от чего взгляд кажется чуть сонным, отстранённым.
– Почти сто лет назад, – тихо отвечает она. – Мы надеялись, что ты однажды возьмёшь на себя эту роль, а потом тебя у нас забрали... – Она замолкает, да и мне не нужно слов, чтобы понять, сколько горя и боли они выдержали, вдруг потеряв единственную дочь.
Грета берёт мою ладонь и ведёт меня дальше по улице. Её улыбка прогоняет все мои невесёлые мысли.
Мы идём в городской сад, где цветёт ночной жасмин и валериана, высаженная аккуратными рядками. Грета чуть сильнее сжимает мою руку, и я понимаю, что это, должно быть, сад моего детства, где я совсем малышкой играла среди растений, училась различать ароматные травы и собирать лепестки цветов. Вот откуда у меня любовь ко всему, что растёт из земли.
Сразу за садом стоит небольшое деревянное строение, которое я сначала принимаю за сарай, где хранят цветочные горшки и грабли, или теплицу, но оказывается, что это исследовательский центр, где учёные города Грёз изучают лунатиков, пытаясь придумать, как вернуть их в кровати. На небольшой лужайке перед зданием несколько человек в пижамах бесцельно бродят кругами, натыкаясь на низкий заборчик, и пытаются поднять с земли невидимые предметы, а двое других внимательно наблюдают и делают пометки в журналах.
Кажется, всё в городе Грёз так или иначе связано со сном.
Мы не спеша идём к центральной площади, когда вдруг раздаётся протяжный крик совы. Несколько человек вокруг смотрят на запястья, проверяя часы.
– Часовая сова отсчитывает каждый час, – поясняет Альберт. – Так мы следим за временем.
– Это настоящая сова? – спрашиваю я.
