Хочу сопротивляться, хочу сказать, что не засну, что не смогу.
Но в голове каша, слишком много всего сразу, и так тянет в мягкую кроватку, которая когда-то была моей, и так соблазнительна тишина дома, который уже понемногу кажется знакомым. Точно все эти годы часть его оставалась вшитой в мою ткань, а я просто до сих пор не замечала. Вспоминается, как скачу вприпрыжку в новеньких туфельках, смеюсь, маленькими ручками вожу по стенам – и бух! – падаю на кровать, зарываюсь в одеяла. Разве не чудесная была жизнь? Пока Финкельштейн не отнял её у меня.
– Я не могу бросить Джека, – повторяю упорно, заходя в комнату. Но и сама слышу, как слабо звучу, будто я опять маленькая. Будто не осталось больше никаких сил в груди.
Мама вздыхает, губы сжаты в тугую ниточку. Стараюсь разглядеть в её лице свои черты: большие ровные круги глаз, длинные паучьи ресницы, неровные швы, стянутые синей ниткой. Чем больше всматриваюсь, тем яснее вижу, насколько я – её часть, ткань от ткани.
– Ты пока поспи, – говорит мне мама. – Когда проснёшься, всё станет яснее.
Это верно. По телу натяжение, мысли в голове скачут в разные стороны, словно летучие мыши по тесной пещере. Надо отдохнуть.
– Вы подождёте пока с рощей? – спрашиваю маму.
Она обращает взгляд через комнату в окно – сумеречный свет сочится сквозь занавески, на полу расплывчатые контуры – и кивает.
Я ложусь на кровать, которая когда-то была моей.
Впадинка в матрасе заметно меньше, чем я сейчас; ноги упираются в спинку кровати; а всё же утопать в этом тюфячке до того уютно и спокойно, что на глаза наворачиваются слёзы. Я больше не та девочка, которая в прошлом спала на этой кровати. Её отсюда забрали, посадили в коморку над обсерваторией и внушили, что она не рождена, а создана. Ей лгали.
Может быть, родители действительно правы? И мне место здесь. В этом доме. В этом мире. Голова раскалывается от переутомления, но я упорно пялюсь в потолок, в нарисованные белоснежные облака. Жизнь без Джека невообразима. Но если отец прав и другого выхода нет – если нет способа пробудить остальных, остановить Песочного человека, то значит, и жизни больше нет. Порвана в клочья, как паутина на зимнем ветру.
Может быть, и правда необходимо уничтожить рощу, чтобы спасти то, что осталось здесь.
И может быть, жить здесь, в городе Грёз, без Джека – лучше, чем не жить вообще.
В груди колет – резко, тонко. Я с усилием поднимаюсь с кровати, подхожу к окну. Город тих, на улице куда меньше народу; возможно, это и есть ночь в кои-то веки, те несколько часов, когда библиотека закрывает свои двери и все дружно отправляются на покой.
Пытаюсь представить себе жизнь здесь, в этом мире. Кем бы я была, если бы всегда оставалась здесь? Может, влюбилась бы в парня, который целыми днями корпит в библиотеке и сочиняет колыбельные или сонеты.
– Может, было бы и ничего, – тихо говорю сама себе.
Только кого бы я ни повстречала здесь, в этой другой жизни, кто бы ни высматривал меня поверх книжных полок, ни держал бы мою руку, ни рвал бы жёлтых нарциссов в городском парке, чтобы положить потом мне на окошко, где бы я нашла их утром, – это всё равно был бы не Джек. Никого и никогда не любило бы моё сердечко так глубоко, так беззаветно. Никто и никогда с ним бы не сравнился.
По горлу вверх пробирается холодок, а вместе с ним по спине расползается то жуткое чувство, когда уходит последняя надежда. Когда обступает тьма и больше ничего нет. Вернись я даже в город Хеллоуина, там ничего не осталось. Только тени. Ни сестёр-ведьм, ни братьев-вампиров, ни Оборотня, ни Мальчика-мумии. С таким же успехом они все могли бы умереть, а их тела остались бы гнить, пока хозяева блуждают в своих кошмарах.
Возможно, эта жизнь, здесь, в городе Грёз, и есть последнее, что осталось мне.
Беру с подоконника пустую баночку, в которой я, как говорит мама, хранила в детстве свои печали и тревоги. Вот интересно, поместится ли в эту баночку тот океан боли, который плещется сейчас в моей душе? Или баночка разлетится на осколки?
Ладно, на детские забавы нет времени. Ставлю баночку обратно, пальцы дрожат; ноги подкашиваются, оседаю на пол. Веки тяжелы от слёз, всё расплывается за солёной завесой. Прижимаю ладони к глазам и даю рыданиям волю, пусть печаль захлестнёт меня с головой, похоронит под своим жалким, невыносимым весом. Захлёбываюсь печалью. Умираю от неё. Лежу пластом на полу детской и жалею, что вообще существую. Что убежала тогда из города в лес, что разорвала своё королевское платье и корону с вороньими перьями. Что наткнулась на дверь в город Грёз. Как бы мне хотелось, чтобы я осталась тогда с Джеком, и пусть эти ведьмы кололи бы мне тело своими булавками и заставляли стоять на высоких каблуках. Внутри я бы задыхалась от этого, но настолько неистово тоскливо, насколько сейчас, мне бы точно не было. Как бы мне хотелось, чтобы всего этого не случилось! Потому что если это и есть конец моей истории, последняя глава, то она невыносима.
