Вчера соперница её, тётка-кузина, Аннушка Ивановна, умерла. Все уж знали. Камень в тёткином животе рос-рос, да и дорос до самого сердца. Тётушки не стало, но остались царь-младенец, и регент-герцог, не с самой выигрышной комбинацией карт на руках, но зато с тузом в рукаве. Значит, он едет, уже тотчас, на другой день после смерти своей хозяйки, скрепить их с Лисавет прежний уговор.
Шетарди трепыхнул крылами, тихо рассмеялся, лозой качнувшись внутри распахнутой шубы.
— Как же его светлость к нему кинулся вчера! Через всю залу! — с придыханием пролепетал он. — Не говорил с ним три месяца, а вчера — к одному ему. «Государыня умирает, что же мне делать?» Так познаются люди…
Лисавет не стала переспрашивать, к кому же кинулся светлость, поняла. Что ж, не знающий толком регламента герцог обратился с вопросом к распорядителю церемоний — как вести себя в подобном случае? Когда государыня умирает и башня падает — вам на голову. Это разумно и логично, спросить совета у человека, уже похоронившего двух своих хозяек. Принцессу Софию-Шарлотту и царицу Екатерину. Он наверное знает.
— И что ответил ему Ренешка?
— Обер-гофмаршал сказал лишь: «Я не знаю, что делать». Он сам растерялся, даже не столь от смерти, сколь от сего стремительного движения, полёта через всю залу. Он и не ждал уже…
— Спасибо, друг мой!.. — Цесаревна услышала Шетарди, осязаемо царапнувшие по коже его клычки. — Спасибо и прости. Беги восвояси, я должна одеться.
Лисавет переоделась в кокетливый, заранее сшитый траур и уселась у окошечка, ждать. Герцог прибыл тотчас после отъезда Шетарди, и герцогская карета вкатилась в утренний наезженный санный след.
— Вам идёт траур. Но закажите у той же портнихи и подвенечный наряд — и обвенчаемся, как только позволит регламент, — говорил ей герцог, целуя руки. Сам он был не в чёрном — чёрного не терпел — но в трауре цвета темнейшего маренго, тоже весьма кокетливом, ценою в четыре псковские деревни. — Или закажите платье у моей портнихи, у мастерицы Моли-Дидье. Она в Париже, но пока провозимся с похоронами, как раз успеем и передать мерки, и дождаться заказа.
— А что же ваша супруга? — напомнила Лисавет, не отнимая руки — герцог так нежно её целовал.
— У нас, у лютеран, брак не есть таинство, — напомнил и герцог, — а значит, я смогу легко развестись.
А ведь Бинна твоя, мой друг, католичка, папская гадючка. Так ли? Но Лисавет не стала спорить, с неохотой вынула руку из его руки, села в кресло и гостя пригласила — садись. Он опустился не в кресло рядом, но на паркет у ног её. Выучен тёткой, дрессирован. Хорошо, что цесаревна благоразумно удалила слуг.
— Страшно мне, Яган, Иван мой Карлович, — призналась Лисавет совершенно искренне. — Мюних был на днях у меня, монастырём стращал. Мол, высуну нос — и тотчас меня в железа.
— Он всех пугает, этот муравьиный лев, — рассмеялся герцог, — пугает, да никому не страшно.
Но смех его прозвучал, как натянутая, рвущаяся ткань. Впрочем, он же ещё был болен, голос звучал с хрипотцой, и остро торчали скулы, и тени под глазами, глубочайшие, чернейшие, замазаны были кое-как белой пудрой.
— Мне страшно, — возразила Лисавет.
— Не бойся, Лизхен, — он положил подбородок на её колено и глядел снизу вверх, как гончий пёс на хозяйку. — Ты уже свободна, осталось малость. Лишь обвенчаться, и мы станем с тобой, как ты хотела — соправителями, равными в своей власти. И ты сможешь, как при папеньке твоём, делать что пожелаешь и брать что захочется. Хоть весь хор Казанского собора.
Лисавет хихикнула, и он обнял её ноги, пальцами проведя по щиколоткам.
— Ты не так уж прост и не так в меня влюблён, как желаешь казаться.
— Отчего же, Лизхен? Можешь исследовать моё сердце, как в той балладе, пронзив его зеркалом, и ты увидишь. Ничто в этом мире не заставит мои чувства померкнуть.
— Оттого, что эти чувства — алчность и властолюбие.
— И гордыня, и сладострастие, — прибавил искуситель, и пальцы его побежали под платьем по чулкам выше и выше. — Долго ли будут гулять твои слуги, принцесса? Успеем ли мы?
— Выразить друг другу соболезнования? — Лисавет встала с кресел и протянула ему руку, помогая подняться. — Успеем. Идём, дружочек, душа моя.
После всего они разложили на паркете кокетливые траурные платья, её вымоченный в желчи «робе де парад» и его маренговый кафтан в серебристом шитье. И переплели рукава — обручение, пускай пока хоть такое.
Слуги гуляли, но фельдмаршалов шпион притаился в спальне за печкой и многое слышал, а кое-что и увидал. И это тайное переплетение двух траурных рукавов — углядел. И тем же вечером подробнейше доложил своему господину. Фон Мюних так разозлился от известия о помолвке, что вместе с гонораром отсыпал шпиону ещё и плетей.
Утешение для персон, неуверенных в будущем, да и в себе — астрология, нумерология, карты тарот. Вслушиваешься в обещания фигур, чисел и светил, и кажется дураку, что вот и определённость, вот и грядущее, отчётливо видимое и оттого уже и не страшное.
