— И там нас уже будут поджидать ребятишки папаши Ушакова, — мрачно предсказал Рене. — Без русских штыков ты в Митаве ничего не стоишь. Ты разве не понял? И птице не снести и одного тебя, куда там двоих. Не прожектёрствуй, Эрик, научись жить здесь, на этой земле.
— А Вартенберг? Если выехать в Вартенберг, без птицы, просто в карете?
— Германскому королю ты тоже не нужен, один, без русских за твоей спиной. Он выдаст нас новому правителю, и с большим удовольствием. Я многое желаю разделить с тобою, Эрик, но равелин — нет, не хочу.
— Ничего ты не хочешь, — усмехнулся герцог. — Я для тебя — очередная золотая клетка. И тебе попросту скучно сделается со мною, без этого вот всего твоего, — он провёл рукой в воздухе, — без дворцов, и опер, и представлений. Ты заскучаешь — не с высочайшим трофеем, просто со мною. С моими охотами, и ружьями, и лошадьми, и собаками, в деревне. Нам не о чем станет с тобой говорить на третий день.
— Много ты знаешь!.. — Рене поймал его руку в свои. — Ты так и не понял, кто я, что я такое. Ты смотрел на меня, да так меня и не разглядел. Я жил бы с тобою в твоём Вартенберге, занимался бы алхимией, и мне ни секунды не было бы скучно. И без тебя я тоже бы не скучал — ты гонял бы лисиц по полям, а я развлекался бы в лаборатории, амальгамациями и ректификациями. Я часто думал об этом, Эрик, о нас с тобою, вдвоём в каком-нибудь одиноком месте — это было бы восхитительно. Только ведь всё это поэзия. Я агностик и циник, для меня «поэзия» — это ругательное слово. Глупость, дешёвка, безделка. Так попросту не бывает.
Герцог посмотрел на Рене — как тот перебирает его пальцы, играет его перстнями. Когда-то давно Рене Лёвенвольд был приставлен премудрым господином Остерманом к бездарному и наивному фавориту принцессы Анны Курляндской. Приставлен как шпион. И как-то вышло, что дурак-фаворит с разбегу влюбился в своего шпиона, прекрасно понимая и зная, кто он и что он. Да шпион особо и не скрывал. «Ты моё главное задание, или же — наказание?» Так говорил он, смеясь. Потом многое перемешалось — кредиты, задания и роли. Но шпион оставался всегда на своём месте, там, за плечом. По собственной ли воле? Герцог давно привык считать его своим, скучал без него, всё про него понимая и зная. Разве что надеялся, что этот его Рене, он с ним, за его плечом, не только ради службы, что и он, хотя бы немножечко — тоже…
— Что же тогда нам делать?
Рене всегда отвечал на этот его вопрос: «Живи как живёшь и будь этим счастлив. Ты ведь счастлив, Эрик, просто сам этого не знаешь». Но сегодня Рене ответил по-другому.
— Ты всё равно не послушаешься. Вот — арестуешь фельдмаршала? Завтра, на рассвете?
Герцог покачал головой — нет.
— Ты сам желаешь проиграть, — догадался Рене. — Ты сам себя наказываешь. Но я всё равно тебя вытащу, вот увидишь.
— Нет.
— Нет так нет, — легко согласился Рене и прибавил лукаво: — Если всё вот-вот полетит к чертям, может, отменишь наконец-то свой идиотский мораторий?
— Какой мораторий?
— Для меня. «Мы взрослые солидные господа, нам не пристало заниматься подобными глупостями, как будто мы солдаты или студенты». А ведь арестантам вполне пристало таким заниматься, а ты без пяти минут арестант. Я замёрз, хотя бы согрей меня.
Герцог обнял его, прижал к себе, для тепла завернув в край халата. И Рене промолчал, хотя он всегда ненавидел приставшие к платью волосы. Трещала свеча, разбрызгивая искры, и точно такие золотые искры разлетались и от волос Рене, его пудрэ д’орэ. Живое золотое пламя. Его легко было обнимать, и даже, кажется, можно было бы обхватить двумя пальцами, у него и кости были, наверное, полые, как у птиц. Коварный его шпион…
— Помнишь, в притоне Хрюкиной есть комната — с зеркалом на потолке? — прошептал герцог почти беззвучно. — И ты сказал, когда впервые увидел нас в этом зеркале: «Теперь нам с тобою будет вдвойне стыдно».
— Да. И?
— Гляди. Как тогда…
Астрономическая труба нависала над ними, любопытно высунув нос в окошко. И в медном боку отражался, играя, огонёк свечи и ореол фонаря, и два кавалера, два лучших придворных красавца — как говорится, подобное к подобному. Если двое краше всех в округе — как же им не думать друг о друге?
Доктор Климт вернулся из крепости, и хозяин тут же вытребовал его к себе. Немедленно, его сиятельству дурно!
И ведь не было его сиятельству дурно. Сидел в подушках, растрёпанный и розовый от вина. Зубы на месте, табакерка почти что полная.
— Что же вы хотели, сиятельство? — спросил неодобрительно Климт после краткой ревизии, табакерки и зубов.
Хозяин его потянулся, рубашка раскрылась — на шее розовели следы укусов. Опять у него было свидание… Что он попросит теперь, после счастливой любви, — ртуть или смилакс?
— Я счастлив, братец лис, — выдохнул Лёвенвольд, отпил из бокала — губы у него тоже были припухшие, все искусанные, вино лишь добавило им цвета. — Мой мучитель пал к моим ногам. Или наоборот… Кому это важно? Поешь, Бартоло, у тебя усталый вид.
Доктор взял из вазы яблоко, откусил, спросил мрачно:
— Сбылось, наконец-то? И каково вам теперь, сидеть не больно?
— Желаешь взглянуть?
