— За шпалеры побежала, подслушивать, — прошептала Нати.
В антикаморе было слышно — как ходят часы, как мышь пищит за печкой, и как шуршит, шевелится и скрипит кровать в покоях.
— Герцог на службе, — вздохнула Рада, переставляя коня на доске — то так, то эдак, и стараясь не слушать шорохи за дверью. — Так цугванг, и так цугванг…
— Он тебе нравится, — не спросила, а констатировала Нати.
— На него слишком длинная очередь. Не хочу затеряться в самом хвосте. И потом, что толку — если он так рвётся уехать…
— Он вовсе не рвётся, это кокетство.
— Нет, Нати. Он и в самом деле мечтает уехать. Говорил: «Я всё бы отдал за возможность побега. За возможность бежать отсюда, пусть не с любимым человеком, хотя бы одному — но уехать».
— Тебе говорил? — быстро спросила Нати.
— Кабы мне. Много мне выйдет чести. Нет, господину Лёвенвольду. В беседке, осенью, после бала старейшин.
Цандер слушал молча, и всё более густая тень ложилась на его лицо. То, что рассказывал шпион из цесаревниных неисправных часов, пахло изменой, и дыбой, и плахой, и неизбежной гибелью его высокого покровителя. Не зря говорят, что отравители чаще всего травятся собственным ядом. Герцога мог теперь погубить его собственный шпион — если разнесёт свои знания дальше.
— Кто ещё был при этом? — тихо спросил Цандер.
— Господин Разумовский, это певчий, который… — начал было шпион.
— Я знаю, господь с ним. Он не побежит к дознавателям — его первого сошлют, за ту грамоту, которой он хвастался. Ваня Шубин с подобной грамотой от её высочества — уже омыл ноги в Охотском море. Женишок морганатический.
Цандер промокнул бумагу, на которой немецкой скорописью запечатлел показания шпиона.
— Ты понимаешь, что сейчас ты это подпишешь — и герцог в наших руках? И мы сможем любую цену называть — за то, чтобы это всё не всплыло? И утром мы с тобою выйдем из этого манежа — в золоте с ног до головы, как обер-гофмаршал Лёвенвольд?
Шпион вспомнил обер-гофмаршала и его знаменитые одеяния, сплошь затканные золотом, и гоготнул.
— Хорошо, что ты пришёл ко мне, а не к герцогу напрямик! Волли просто придушил бы тебя, и всё… — Цандер разгладил лист на барабане и поднялся. — Прошу в седло, мой друг. Поставь свою подпись — и мы с тобою в дамках.
Шпион, осторожно озираясь, уселся в седло. Цандер услужливо подал ему перо и чернильницу и тут же мгновенным движением вытянул из рукава гарроту и накинул бедняге на шею. Чернила брызнули, замарали и барабан, и Цандера, и шпиона — уже покойника. Цандер бережно взял с барабана бумагу — всю в чернильных пятнах — и поднёс к танцующему пламени свечи. Бумага загорелась, шипя — ведь чернила ещё не просохли. Теперь оставалось вызвать подчинённых Волли — чтобы вынесли тело — и засесть за написание ежеутреннего экстракта. Что-то подсказывало Цандеру, что этим утром он если и не уйдёт из манежа весь в золоте, как гофмаршал Лёвенвольд, то хотя бы ощутимо поправит свои финансовые дела.
Так цветочная пыльца становится мёдом и кровь превращается в ржавчину. А выдуманные однажды, с фантазией и огоньком, болезни — вдруг, через десять лет, перерождаются в самые настоящие. Реальными делаются помутнение и загноение склер, и подагра, и хирагра, и почечуй, и нутряные килы, и даже антонов огонь.
А кокетливый красивый царедворец, сочинявший для себя диагнозы, дабы пореже мотаться в присутствие и государственные дела решать дома, превращается в скрипящую изношенными шарнирами куклу — burattino. И — прежде маскарадные — душегреи, и грелки, и пледы, и очки вдруг нечаянно приходятся к месту.
Вице-канцлер Хайнрих Остерман, для русских Андрей Иванович (Генрих — Анри — Андрей), почти не покидал собственного дома. Недуги и немощи не пускали. Подагрик, хирагрик, с всегда воспалёнными глазами, он, казалось, был средоточием всевозможных болезней (пусть злословцы и шипели — наполовину выдуманных, ведь и половины от остермановых болезней хватило бы, чтоб мгновенно убить слона на слоновом дворе). Укутанный пледами, завёрнутый в меха, обложенный грелками, Остерман сидел в своём доме, как паук в центре паутины, и всё знал.
Все новости и свежие сплетни двора вице-канцлер узнавал от старого друга, обер-гофмаршала Лёвенвольда. Тот управлял сложнейшей, разветвлённой Дворцовой конторой, и даже не нужно было держать шпионов — ведь дворцовые служащие и так были везде. Прислуга в комнатах, карлы, повара, музыканты, балетницы и даже певчие в придворной церкви — все они с удовольствием делились сплетнями и подковёрными секретиками, ведь начальник конторы был господин очень, очень милый, и ласковый, и красивый. И, главное, внимательный. Он слушал, улыбался, вкрадчиво переспрашивал. И щедро платил за понравившиеся ответы.
И потом, почти каждое утро, являлся с новостями на пороге у любимого друга. Совсем как почтовый голубь на форточной перекладине.
