Добросердечный Хрущов перекрестил обоих, доктор взял дочку за руку — уже в варежке — и поспешил по коридору. Оса вертела головой, дымящие факелы на стенах и сосули с потолка, и решётчатые окошки интриговали её необычайно.
— Весело здесь, — сказала она, когда вдвоём они сбегали с крыльца. Кошка, видать, одна из тех восьми, что на человеческом жалованье, привычным подкатом бросилась доктору в ноги, тот едва успел переступить.
— Да уж обхохочешься, — сказал он почти про себя, — вчера казнили, сегодня грабили. И регулярно травят.
— А? — не расслышала Оса.
Они спускались по ступеням на лёд. Солнце почти встало, видно было, как на придворном катке орудуют уборщики, мётлами сметают со льда мусор.
— Ночью кто-то катался, — пояснил для дочери Яков, — Всю ночь, говорят, над рекою зарево стояло.
Оса загляделась на ледяной дворец.
— Я сюда бежала и не заметила его вовсе. А он красивый!..
Они спешили по тропке в снегу, уже с утра протоптанной ко дворцу — дворней, коробейниками, гвардейцами. Следов поутру было много, и от ног, и даже от саночек. Неподалёку два мрачнейших мужичины вырубали изо льда зеленоватую, в прожилках, стеклянистую глыбу, и грузили — на те самые саночки, не иначе. Вокруг добытчиков бегал растревоженный инженер и верещал по-немецки, что лёд из-за дыры в нём потрескается и проломится и ледяной дворец непременно потонет. Мужичины же басили по-русски, хором:
— Дворцова контора, лыбедь…
То есть глыба предназначалась для ваяния настольного ледяного лебедя. Инженер-немец не понимал «лыбедя» и ещё пуще бесновался.
Ван Геделе с дочерью не успели досмотреть, чем кончится дело, пронеслись мимо и взбежали по набережной вверх, опять по деревянным ступеням — к самому дворцу. У парадного входа уже стояли сани и топтались скороходы какого-то пышного эскорта, и Оса бегом обогнула здание, просочилась в дверку для слуг:
— Мы с мамзель так пришли.
— Веди дальше.
Впрочем, дальше оказалось, как всегда, на второй этаж и в приёмную, в царство герра Окасека.
Сам Окасек уже сидел спозаранку на своём месте и вязал. Кружевной шарф получился у него такой длинный, что лежал на полу. Ижендрих Теодор поднял на вошедших сонные с поволокой глаза и проговорил, сдерживая зевок:
— А, доктор Геделе. Так вы опоздали…
— Померла? — ахнула Оса и приготовилась реветь.
— Отнюдь, — невозмутимо ответствовал фон Окасек. — Я послал ещё и за доктором Климтом, в дом его сиятельства. И доктор сей вас опередил. Он вылечил нашу больную, она ещё лежит, но вот-вот в силах будет и отправиться домой.
— И Климт с нею? — быстро спросил Ван Геделе.
— Нет, с нею мамзель Крыс
— Я могу проведать больную?
— Отчего же нет? Я провожу вас.
Фон Окасек отложил вязание — шарф переполз по полу — и текуче, словно кобра из кувшина, поднялся из кресел. Он был облит золотом, как глазурью, и даже в волосах мерцали золотые искры — неизменный стиль приверженцев графа Лёвенвольде.
Стуча каблуками, Окасек проводил доктора с дочерью к неприметной дверке неподалеку от приёмной и сделал своё коронное приглашающее мановение рукой.
— Прошу!
И доктор невольно припомнил алхимика в морге, его танцующую пластику, жесты будто из балетной постановки. Ван Геделе даже заглянул в глаза миниатюрному изящному секретарю — но нет, они были зелёные, как мох, и в рыжих крапинках.
Комнатка оказалась кухонькой, столь яростно пропитанной ароматом шоколада, что запах, кажется, можно было потрогать руками. Мамзель Ксавье полулежала на низкой деревянной скамейке, обложенная подушками (явно притащенными Окасеком из приёмной), очень бледная и с тряпкой на лбу.
— Аделинхен! — кинулась к ней Оса, теряя варежки, и обняла, и прижалась. Доктор даже приревновал.
— Ах!.. — умилился от дверей чувствительный Окасек.
В ногах у больной сидела ещё одна мамзель, та самая Крысин, в короткой, до лодыжек, балетной юбочке, и вся словно составленная из окружностей, но с очень тонкими запястьями и щиколотками, по сравнению с общей пышностью балерины, казавшимися заострёнными, как копытца у козочки. Как ни странно, эта девушка, кажется, тоже приревновала, но только мамзель Ксавье — то ли к доктору, то ли к секретарю. Такое у неё сделалось вдруг мрачное злое личико.
Доктор подошёл к больной, склонился.
— Вы позволите?
Потрогал пульс, послушал сердце (ухом прижавшись к запятнанному красками переднику), осмотрел склеры, нежно приподняв тонкие голубоватые веки — и ресницы затрепетали под его пальцами, как бабочка, схваченная за крылья. Отчего-то самый обычный осмотр царапнул Якову сердце, и он отметил про себя, внутренне смеясь, что всё-таки неравнодушен, старый дурак, к этой Аделине Ксавье.
— Я не знаю, что было прежде, но сейчас с вами всё хорошо, — сказал он девушке, тепло и нежно. — И я мог бы проводить вас домой, если начальник вас отпустит.
— Папи, она едва не умерла, — напомнила Оса. — Я же говорила тебе — и тошнило, и рвало, и голова…
