Волынский, опередив заполошную горничную, первым поспешил к сидящему в снегу Лёшечке и поднял красавца на ноги. Конечно же, чтобы разглядеть любопытную ленту — ведь юноша перевязан был ею, как перевязывают подарки. Из-за пазухи у румяного страдальца выпал свёрнутый лист, и Волынский поднял бумагу со снега и пробежал глазами прежде, чем лист отняла у него из рук подоспевшая Лисавет. Ей не было особого дела до Лёшечки, а вот до листа сего — очень даже было.
То была брачная грамота, с церковными печатями, на специальной бумаге. В общем-то, не сюрприз, что Лисавет отчего-то ну никак не жилось — незамужней. Интереснее всего была записка, на обороте, отвесным готическим почерком, со столь знакомым князю обратным наклоном: «В знак нашей давней, бескорыстной и беззаветной дружбы возвращаю вашему высочеству сей предмет». И подпись: «Иоганн фон Бирон, герцог Курляндии». И — оттиск герцогского перстня.
Дрова в крепости жадничали везде, и гвардейская караулка не стала исключением. Но зато водки у солдат было — хоть залейся. Это и являлось, наверное, причиной их всегдашней смешливости и весёлости. Тот гвардеец, который помог Ван Геделе в излечении Прокопова — имя его было Александр Сумасвод, — веселился сейчас более всех, и веселье его отдавало некоторой истерикой, ведь бедняга готовился отбыть на обещанную папа нуар гауптвахту, и притом ни за что.
И доктору, и Прокопову плеснули в кружки гвардейской жжёнки, огненно-горячей водки, прежде палёной с сахаром. Ван Геделе, ещё потихоньку икавший после колодца, едва успел сделать глоток, как в дверь заглянул его асессорское благородие и пропел на манер оперной арии:
— Выйди-выйди, доктор Геделе, выйди ко мне.
Яков с сожалением отставил кружку и вышел в коридор.
— Воот!.. — Хрущов из ладони в ладонь пересыпал ему монеты. — Пересчитайте. Это за правдивый эликсир.
Доктор пересчитал — и в самом деле, неплохо. Даже чересчур…
— Здесь ещё и от фон Мекка, оттого так много, — пояснил Хрущов, — Он узнал вас и вспомнил, и прибавил от себя. А эта бестия богата. А вы узнали его?
— Конечно же, нет, — усмехнулся доктор.
— Умница, — оценил Хрущов. — Скажите Сумасводу, что он никуда не идёт, вернее, идёт в казармы. Фон Мекк выпросил для него помилование у папа нуар.
— Зачем? — изумился доктор.
— Любит жесты. Он в хороших плюсах после сегодняшнего газарта, у него сыграла нежданная карта, и он добр и милосерден. Сегодня. Обрадуйте Сумасвода.
— Непременно.
— Мы можем рассчитывать и дальше на вас как на алхимика?
— Непременно, — повторил Ван Геделе, и Хрущов просиял, потрепал его по плечу и был таков.
В караулке тем временем Прокопов, заново обретший дар речи, упоённо хвастал. Солдаты сидели вокруг него, как вокруг костра, все с кружками, и внимали.
— Мы с нею третьего дня по лугу гуляли… — продолжал Прокопов какой-то рассказ, видать, о любовной удаче. — Так по лугу с нами слон ходил, прямо по снегу, в сапожцах таких валяных да на кожаном ходу. Катерину Андреевну носом за талию потрогал, обнял будто…
Доктор взял кружку, обхватил пальцами, греясь, и тоже слушал. И жжёнка, и причастность к недавнему чуду потихоньку озаряли его изнутри.
— Катерина — что с Канавки? — уточнил Сумасвод, на которого, кажется, перекинулась докторская икота — как на того Федота из поговорки.
— Катерина Андреевна Андреева, — важно пояснил счастливец Прокопов, — камеристка duchesse de Kurland, камер-фрау в её покоях.
— Чёрная такая? — вдруг выкрикнул, волнуясь, Мирошечка. — Знаю блядву!
— Чёрная — это Софья, — со сдержанным раздражением поправил Прокопов. — Моя — Катерина. Она японка. Катерина Андреевна. Есть ещё у дукессы турчанка и калмычка, не знаю, как звать, и горбунья Лизавета. Красивая, к слову. Но маленькая, будто карлица.
— Ну, насобирала, всех тварей по паре, дерьма на полон рот… — с издевкой похвалил Мирошечка курляндскую дукессу. — И что же, все рабыни у неё? И Катерина твоя?
— Катерина вольная, — с удовольствием сказал Прокопов. — Фамилия Андреева, в честь прежнего хозяина её, Андрея Ивановича Остермана. Уж год как вольная, герцог её отпустил. Что-то взыграло у него в добрый час, и он Катерине вольную выписал. И Софье, и Лизавете, и прочим — стих нашёл.
Доктор, услышав про герцогские милости, спохватился, позвал:
— Сумасвод!
Тот повернулся, брякнув кружкой.
— Хрущов велел сказать — помиловали тебя. На гауптвахту не идёшь, идёшь в казарму.
— Кто? — не поверил счастью гвардеец.
— Этот ваш, фон Мекк.
— Говно носатое, — определил спасителя неблагодарный Сумасвод. — Ну, ребятки, за такое не грех и выпить!
Кружки сдвинулись, брякнули, и Прокопов продолжил свою эпопею — про луг, про качели, про то, как Катерина Андреевна на качелях и каруселях каталась, а от пряника отказалась, побрезговала, и вышла недурная экономия…
В дверь опять просунулась буланая голова Хрущова.
— Выйди-выйди, доктор Геделе, выйди ко мне, — снова пропел он по-оперному.
Доктор поставил почти опустевшую кружку и вышел.
