— Здоров, коллеги! — поприветствовал он Ван Геделе и дежурного. — Труженикам в полях шлю привет от канцелярских крючков! — Это предназначалось одному дежурному. — Как же тебя угораздило, жертвочка? — второе уже было для доктора.
— Сам не знаю, прохлопал, — смутился Ван Геделе. — Тут ребята говорят, что намедни самого Липмана тати общипали, а он банкир, с охраной ходит!.. Куда уж мне-то?
— Верно, общипали подлеца, — подтвердил дежурный.
— Эх ты, — Аксёль передал Якову тюк с вещами. — Облачайся. И пока я был удивлен, сняли куртку, штаны и часы…
— Не было у меня часов, на той неделе жиду отнёс, — отвечал доктор, первым делом влезая в штаны.
— Это я так, стихи. Обидчиков-то найдёте? — не без лукавства спросил Аксёль у дежурного.
— Будем искать, — прогудел без интонации дежурный.
Вернулся с обхода патруль. Грелся у печки, отряхивая снег и топоча сапогами.
Яков оделся, подписал заявление, составленное под его диктовку, обстоятельное, логичное, замечательно сформулированное, но совершенно бесполезное.
Доктор и Аксёль вышли на крыльцо — в чёрном небе мерцали звездочки, но было уже утро.
— Может, сразу на службу? — иронически предложил Ван Геделе. — Чтоб лишних кругалей не делать?
— Пошляк ты, — обиделся Аксёль. — Что тебе там — намазано?
— Вон кому намазано, — кивнул Ван Геделе на подъехавшую карету. — Бери пример. Господин фон Мекк, с шести часов на службе.
Дверца кареты распахнулась, на землю скатился румяный колобок в нарядной шляпе и с достоинством проследовал мимо друзей, как мимо пустого места. За дверью послышался топот, нестройные приветствия, и приятный гортанный голос произнёс отчётливо на чистейшем французском:
— Eh bien, messieurs me surprendre!
— Они доппельгангеры, — рассмеялся Ван Геделе, — с нашими братьями фон Мекк.
— А как же!.. Если кого-то когда-нибудь повяжут за их художества, так именно его. Забавно, что наши тоже любят повторять это me surprendre, правда с худшим произношением. Они украли у полицейского Мекка не только имя, но и любимую присказку.
Аксёль и доктор быстро дошли от съезжей до дома и взбежали каждый на своё крыльцо. Окна на половине Аксёля были черны, а на докторской половине светилось единственное окошко, и в нём Яков разглядел тоненький женский силуэт. Не Лукерьин точно — домоправительница была вдвое шире.
«Модеста?» — но над головой женской фигурки стоял золотой ореол, вовсе не чёрные модестины-горгонины змеи.
Сам себе не веря, в ореоле счастливых предчувствий, доктор шагнул в дом, бросил на руки сонному Збышке гвардейский тулуп. Тот спросонья даже и не заметил, что эта фиговина у доктора — вместо прежней дорогой шубы.
Аделина Ксавье повернулась к нему от окна.
— Вы целы? Но бог мой, в каком виде!
Ван Геделе нервно и счастливо рассмеялся.
— Обобрали! Праздники дорого стоят не только петербургскому бюджету, но и незадачливым обывателям.
— Это что, военная форма? А вам идёт, доктор. Такие нашивки, и галуны, вы ещё красивее в этой форме, она в цвет ваших глаз. Наверное, не годится девице такое говорить мужчине, да и не годится ждать в ночи вдовца в его доме — но я так боялась за вас! Ваш Збышка мне нарассказал чудовищных ужасов, как кого затоптали на празднике, и как кого раздавили, а вы же были там в самой гуще. А старой деве тридцати лет, и притом некрасивой, наверное, многое можно — чего не позволит себе иная красавица…
Аделина говорила быстро-быстро и вдруг запнулась, словно налетела на преграду. Подняла на доктора растерянные глаза.
— Это счастье, что вы меня ждали, — ответил Яков, тоже спотыкаясь почему-то и мямля. — Я не смел и мечтать. То есть смел мечтать, увы, но полагал, что это несбыточно. Аделина…
Он взял её руку, хотел поцеловать, но отчего-то испугался.
— Оса спит, — вдруг вспомнила Аделина. — Мы с Устиньей… Ой, нет, с Лукерьей её уложили. Пришлось петь ей на ночь, малышка всё никак не желала спать, всё «папи, папи»…
— И что вы пели?
— Русскую песенку, я подслушала как-то у вашей соседки, у княгини Лопухин, когда расписывала для неё купальню. Княгиня часто её напевала, и Оса, оказывается, тоже эту песенку знает.
Аделина напела тихо, вполголоса, чтобы не разбудить никого. Грустную арестантскую песенку, любимую когда-то у его Лючии.
— Мать её пела эту песенку, — проговорил Яков тоже тихо-тихо. «Кто под форточкой сидит — отгоняй, — там дальше было, — ночью холод разогнался с Оби. Вспоминай почаще солнышко своё…» Аделина! — Яков прижался лбом к её ладони, и потом уж и говорил ей в эту ладонь, в руку вкладывая ей — свои слова. — Выходите за меня. Я тюремный доктор, к тому же вдовец, и вряд ли составлю феерическое счастье. Но у меня неплохое жалованье, и Оса вам, кажется, симпатична, и сам я не урод. Вы ведь только что это сказали. Я небеден, и я люблю вас — больше мне нечего вам предложить…
