А вот и он — Лёвенвольд, не справа, а слева. Возле колонны стояло кресло, на вид лёгкое, ажурное, на высоких колёсах. Но Волли-то знал, что кресло тяжеленное, по лестницам его возносят трое здоровенных гайдуков. В кресле помещался граф Остерман, набеленный, накрашенный, и с ортодоксальной русской книжкой — демонстрировал толерантность. А обер-гофмаршал Лёвенвольд стоял позади чудесного кресла, и время от времени склонялся к Остерману и что-то ему шептал. Указывая при этом на обсуждаемые предметы не пальцем — глазами. Остерман запрокидывал голову, вслушиваясь, вглядываясь, считывая пароли, улыбался, одобрительно кивал. Он был сегодня даже красив, как некогда прежде. Красив, как вампир, только что напившийся свежей крови. Так вот же на кого эти двое похожи! Волли даже подпрыгнул в своём гнезде. Вампир и фамильяр. Мудрый кровопийца и его друг-слуга, которому обещано бессмертие. Да вот только получит ли он своё бессмертие, бог весть. Может, и нет.
Волли вернулся взглядом к патрону и потом орлиным взором прошёлся по рядам молящихся, как огородница граблями.
От взгляда его не скрылся и обер-егермейстер Волынский, сегодня задумчивый и мрачный, словно в предчувствии некой неминучей участи. Министр машинально крестился, шевелил губами, повторяя про себя молитву, и если бы Волли смог вдруг прочесть его соображения — удивился бы, как парадоксально мыслят некоторые люди.
Волынский рассуждал про себя о том, что в честь Персидского мира дюк Курляндский получил из казны премию в пятьсот тысяч рублей и четыреста из них, подлец, тут же вернул в казну обратно.
«Выходит, наконец-то нажрался, — размышлял министр. — И когда только лопнет, прорва курляндская? А на что прикажете жить простому человеку, которому премий подобных не выписывают, а выписывают разве что тумаки и шишки? Завтра же зашлю Базильку в Конюшенный приказ, пусть возьмет пятьсот рублей под моё имя…»
Этой расцвеченной салютами ночью доктор Ван Геделе едва не уверовал в существование доппельгангеров.
Земля шаталась от ударов фейерверка, и вороны без чувств опадали с крыш. Прямо в сугробах лежали пьяные люди — дармовая водка изрядно скрасила празднование недотёпистого Белградского мира. Улицы были полны народа, весёлого и нетрезвого, и бедному докторскому возку под водительством кучера Збышки, видать, никак было не пробраться в эпицентр праздника, к ледяному дому.
Доктор не дождался кареты и, как стало темнеть, побежал к себе пешком — ведь Аделина должна была вот-вот привезти домой Осу. Праздник, не праздник — художницы всё равно возились с росписью кабинета-цвингера в Дворцовой конторе, из-за болезни Аделины они и так припоздали со сроками.
Ван Геделе, чтобы поскорее, поспешил домой задворками — и увы. В переулке, и даже не в самом тёмном, напрыгнули, откуда ни возьмись, лихие люди, ударили по голове доской и сняли всё — сапоги, шубу, кафтан зимний, тёплый, рубашку голландского полотна, штаны утеплённые, шляпу пуховую, даже варежками не побрезговали. Сапоги и шубу особенно было жаль.
Бесчувственного Ван Геделе обнаружил полицейский патруль, завернул в тулуп и препроводил в участок. Дежурный, увидав почтенного тюремного доктора в столь жалком положении, пообещал немедля сыскать обидчиков. Сам доктор, уже не понаслышке знакомый с петербуржскими Фемидой и Немезидой, особо на это не надеялся. Он попросил послать за Аксёлем, и дежурный сейчас же отправил солдата в крепость. Доктор даже подивился такому усердию. Выходит, питомцы полицмейстера очень желали дружить с питомцами папа нуар. Ведь праздник был в разгаре, и съезжая изба полна была, как та коробочка в песне, арестованных хулителей и дебоширов, они были и в камерах (слышно было, как плачут там и поют), и даже в самой комнате дежурного, за специальной решёткой.
Ван Геделе, ожидаючи, разговорился с дежурным, тот поведал завёрнутому в тулуп дрожащему доктору несколько утешительных полицейских баек. Доктор в ответ рассказал, как явился к ним в крепость камер-паж с собственноручной запиской от государыни, предписывающей «сего камер-пажа высечь плетьми за сквернословие, пьянство и блядство».
— Удивил ты меня, — рассмеялся дежурный, — начальник наш, секретарь фон Мекк, всё требует, чтобы мы его удивляли. Ты бы ему понравился…
Доктор и сам удивился, что существует, оказывается, в природе и настоящий господин фон Мекк. Хотя почему бы и нет — должен же был существовать какой-то прототип, от которого и пошла однажды эта тёмная тюремная фигура.
— Я видал как-то раз фон Мекка, — сказал доктор наугад. — Он высокий и ходит так — плавно, словно танцует.
— Он шар и катается как шар, — возразил дежурный. — Если досидишь до утра, увидишь, как он выкатится из своей кареты. К шести пополуночи он у нас уже на службе. Немец!
Из крепости примчался сонный Аксёль — с гвардейскими штанами и прочим добром, видать, насобирал в караулке и у кастеляна.
