— Артемий Петрович живёт в своём клубничном мире… — Остерман почесал кота за ухом, и Варвар благодарно взмурчал. — Предложил государыне переломить хребет системе, которую она строила своими руками десять лет. Предложил начать с нуля — женщине, и притом больной смертельно. Она высчитывает, как безболезненно завещать активы, а наш Артемий Петрович предлагает ей всё уничтожить и выстроить заново. Прожектёр, глупыш, крошка Тартюф…
— Тёма поссорился с герцогом ради своей записки. Стоило ли того?
— Я слышал, что наш министр уж приглядел себе нового патрона — Волынского видели в приёмной у Мюниха. И герцог теперь об этом знает, что клиент его переметнулся. Ставка сделана, и ставка принята.
— А мы с тобою на кого поставим, Хайни? — Лёвенвольд хитро прищурился и — проклятый кот! — тут же потёр нос. — Есть три регента, потенциальных. Принц Антон, тот самый Мюних и наш любимый герцог. Впрочем, Антона, наверное, вычёркиваем за полное ничтожество?
— Пожалуй, — согласился Остерман. — Недаром пажи рифмуют его с картоном, а гардемарины и с чем похуже. Глуп, напыщен, ни на что не способен. Вычёркиваем.
— А двое других?
— Ты же сам знаешь ответ, Рене. Есть оперный злодей, обычно это самый писклявый певец во всей труппе, злодеев почему-то доверяют петь контртенорам. Это актёр, он на сцене изображает негодяя, а потом идёт домой и живёт как все. А есть злодей настоящий. Он лично пытает на допросах, он уморил голодом половину армии, оттого, что его фаворит нагрелся на поставках. Он носит шпоры длиною в локоть, чтобы больнее ранить лошадь. Узнаёшь?
— Наши кандидаты, первый — месье Бирон, второй — Мюних.
— И которым, по-твоему, легче будет управлять?
— Никоторым, — фыркнул Лёвенвольд. — Один капризный дурак, другой злобный дурак. Мюних рвался было дружить со мной, чтобы хоть сколько-то нравиться фрейлинам. Но затея провалилась — женщины при дворе не такие дуры, чтобы соблазниться танцующей коровой.
— Я выбрал другого, — просто сказал Остерман. — И у тебя появится веская причина, чтобы прекратить, наконец, ныть и заняться делом. Тебе стоит лишь протянуть руку — и месье Бирон будет весь твой. Это у Артемия Петровича не было ни шанса, а для тебя он готов, как мне кажется, и открыть ворота крепости, и даже опустить подъёмный мост — чтобы вошли твои кони.
— О, Хайни! — Лёвенвольд натянуто рассмеялся. — Это болтают обо мне и вообще обо всех, наверное, оттого, что я ношу такие длинные серьги. Мне приписывают и месье Бирона, и Ягужинского, и даже царя Петра, но ведь всё это выдумки! Мои кони никогда не входили ни в чьи ворота, и наоборот тоже, я не содомит. Гадость какая!.. Ведь даже о нас с тобою говорят очень многое, но оба мы знаем, что это выдумки. Я целовал тебя лишь однажды, когда боялся, что тебя отравили — и на том всё, всё.
— Остановись, Рене, — прервал его Остерман. — Ты прекрасно понял, о чём я. Прекрати истерику, ты сейчас как невеста, фальшиво рыдающая перед венцом. Я не понимаю и не хочу понимать, что точно у вас такое было, но ты всё отдашь, чтобы опять забрать его себе. Я ведь знаю твою тайну.
— Какую?
— Не так давно господин фон Бюрен пожелал именоваться Бироном и написал письмо французскому маршалу Арману Бирону де Гонто. Многие гадали, отчего же маршал согласился признать беспородного курляндца своим давно потерянным и заново обретённым родственником. Я знаю, что вместе с письмом от господина Бирона к французу отправилась и удивительная родословная роспись, подтверждающая некие генеалогические изыскания. Я знаю, кто умеет рисовать подобные деревья, и кто, единственный в Петербурге, способен добиться от родовитых европейских дворян, чтобы роспись была должным образом заверена. Только ты это можешь, Рене. И именно ты сделал герцога тем, что он сейчас есть. Прекрасно зная, что этот курляндский псоглавец — всего лишь ничтожный бастард. Это ли не любовь?
Рене покраснел под белилами — нежно заалели шея и мочки ушей. Он спрятал лицо в ладони и сквозь раздвинутые пальцы лукаво взглянул на собеседника.
— Пусть так. Но течение жизни разбросало наши с Эриком лодки далеко друг от друга. У каждого из нас давно своя война.
Солнце путалось в портьерах, в долгих зеленоватых водорослях подводного царства. И пылинки плясали в лучах, перемешиваясь с золотистой пудрой. Много пыли, и золотой, и простой, стояло в воздухе этого всегда неприбранного дома.
Остерман качнулся в кресле вперёд, бережно ссадил кота на пол (кот выгнулся горбом и зашипел). И заговорил так — как хозяин говорит со слугой или офицер с солдатом, тихо, требовательно и твёрдо:
— Тебе придётся проплыть против течения и приблизиться к нему снова, и не дать волнам растащить вас по разным берегам. Ты нужен мне рядом с герцогом, с будущим моим регентом. На расстоянии вытянутой руки — чтобы можно было как погладить его, так и ударить. Только тебя я могу об этом попросить, только тебе я могу довериться… И только ты можешь сделать это для меня. Помоги мне, Рене. Тем более ты сам этого желаешь. Ведь так?
