— Не спрашивай меня ни о чем, пожалуйста. Просто посиди со мной, — жалобно попросила она, обняв руки матери. Мэл ласково кивнула, легла рядом, обняла дочь и долго лежала, слушая ее дыхание, успокаивая ее, делясь теплом и сожалея, что не может подарить ей больше, подарить всю себя, без остатка.
Как бы сильно она этого не хотела, она знала, что где-то там, в том большом жестоком мире есть другое родное ее существо, ее потерянная частичка, ее смысл жизни, большая часть сердца, ее мечта и самая страшная боль — ее потерянный ребенок, за которого она уже отдавала свою жизнь. Всегда, глядя на Сэм, она думала о дочери.
Где она? Как она? Есть ли у нее дом, семья, которая любит, еда и теплая постель? Не голодает ли она, не мерзнет ли? Счастлива или нет? Любима ли? И отдавая свое тепло Самире, она надеялась, что какая-то добрая женщина также согревает любовью и ее дочку.
Когда Сэм заснула, королева освободила руку, укрыла девушку одеялом, поцеловала, в последний раз погладив по голове, и ушла, но не к себе и не в кабинет Александра, в котором, наверняка, он снова засиделся до самой ночи. Она пошла туда, где могла спокойно поплакать и побыть наедине с собой. Она пошла в комнату Лин.
Подойдя к двери, рядом со своими покоями, она сняла висящий на шее маленький ключ и открыла замок, толкнула дверь, чтобы оказаться в мире Лин, в мире ее маленькой дочки, давно уже ставшей молодой женщиной. Здесь было все: старая колыбелька, первая распашонка, первая погремушка, первая ложка, подарки на каждый пропущенный день рождения, много игрушек, одежда для малышки и для подростка, книги, которые она хотела бы, чтобы Лин когда-нибудь прочитала и небольшая картина, портрет, который был заказан незадолго до похищения. На нем талантливый художник запечатлел счастливую семью — ее и Александра, держащего на руках их общее сокровище. Много лет этот портрет служил ей опорой и напоминанием, как много она потеряла, и что никогда уже нельзя будет вернуть. В глазах мужа она больше не видела того искреннего, безграничного счастья. Даже когда появилась Самира, то чувство так и не вернулось, а она… никогда больше не видела у себя такой искренней улыбки.
Сегодня был особенно трудный день, и сегодня особенно трудно было прятать нахлынувшие вдруг чувства.
Она не знала, сколько простояла вот так, среди нетронутых игрушек и вещей, смотря на картину и не сдерживая слез, но почувствовала его как всегда раньше, чем сильные руки обняли за плечи и притянули к широкой груди. Он ничего не говорил, просто обнимал, крепко-крепко, тоже смотрел на портрет и гладил ее руки.
А она плакала.
— Пойдем. Ты устала с дороги.
И как всегда он ни о чем не спрашивал. Догадывался, но никогда не задавал тех страшных вопросов: почему она оставила комнату Лин не тронутой? Почему приходила сюда, не позволяя никому из посторонних даже близко подходить? Почему и его так редко пускала сюда, запирая на замок двери, словно запирая частицу собственной души от него, и почему все эти годы на день рождения дочери неизменно покупала два подарка: один для Самиры, а второй для Лин?
Это была тайна, которая вовсе не была тайной, но они никогда о ней не говорили вслух. Мэл просто переживала приступ слабости здесь, а затем возвращалась в реальный мир и была почти самой собой, закрыв на замок эту боль, как сейчас закрывала на замок старую дверь. Она верила, что когда-нибудь приведет сюда свою дочку и покажет ей, что никогда ее не забывала. И тогда Лин поймет, что она не прекращала верить, даже когда все вокруг смирились, даже когда Александр смирился, она знала, что когда-нибудь это обязательно случится. Она снова найдет свою Лин. Когда-нибудь…
— Где ты был?
Похороны дяди были в самом разгаре, когда появился, наконец, мой неуловимый женишок. Его не было видно два дня. Я даже немного начала беспокоиться и переживать. Но едва он появился, пытаясь скрыть за скорбным лицом нетерпение, я поняла, что что-то выяснить ему все-таки удалось, и кажется, это было что-то важное.
— После поговорим, — шепнул он, подхватив меня под руку. Я согласно кивнула и уставилась на деда, который стоял на возвышении перед огромной толпой собравшихся и говорил о дяде.
Провожающих в последний путь действительно собралось много.
