Всмотревшись в магическую проекцию, я снова ахнула. Ведь там, в чужих воспоминаниях была я — маленькая семилетняя девчушка, копающая землю в огороде нашего старого дома детской лопаткой. А когда из дома вышла мама в переднике, я чуть не задохнулась. Как и дед. Он коснулся проекции, словно мог потрогать ее в реальности, с таким непередаваемым выражением лица, не оставляющим никаких сомнений, что он любил мою маму, и кажется, любил и меня.
Видение сменилось, и вот уже заметно постаревший и осунувшийся дед сидит за тем же столом и… о ужас! Он плачет.
Меня от его вида аж оторопь взяла. Но, кажется, я догадалась, почему он плакал — это были те страшные дни после Кровавых песков.
И снова дом зашептал о другом, и показал мне другое время и снова деда, а напротив него… Эвена?
— Не думал, что когда-нибудь услышу от вас такое. Вы просите, чтобы правящий Дом взял вашу внучку под свою опеку?
— Я хочу, чтобы она жила во дворце.
— Надоело возиться?
— Я не могу в достаточной степени ее защитить. Вы можете, — поджал губы дед на наглую колкость Тени повелителя. — Флемора…
Эвен напрягся.
— Вам что-то удалось узнать?
— Нет, Клементина молчит. А эти подонки не спешат делиться секретами. Они заявляют, что девочка просто переутомилась, испугалась одиночества и заблудилась. А они вовремя не смогли ее обнаружить.
— Хорошо. Мы подумаем над вашим предложением.
— Я знаю, что моя внучка дорога принцессе Алатее…
— Чего вы хотите?
— Академия. Думаю, там им обеим было бы хорошо и безопасно.
— Вы же не хотели отдавать ее туда?
— Не хотел, но… здесь для нее слишком опасно.
— А второму деду вы отдать девочку не хотите?
— Он не просил, — замкнулся дед. — И нет, я не хотел бы, чтобы она жила с ним.
— Причина?
— Предпочту оставить ее при себе.
Это были последние слова, что я услышала, дом снова зашептал о другом. И на этот раз позвал меня на лестницу, уже к моей комнате.
Ночь, кажется, это та самая ночь, когда я вернулась из дома Парс с моим цветочком кардамис. Дед вошел в мою комнату, а я спала, долго смотрел с каким-то странным, непонятным выражением лица, а потом неожиданно протянул руку и погладил меня по волосам. Я даже опешила, нет, это не то слово, которое могло бы в полной мере описать мои чувства. Дед позволил себе настоящую живую ласку. И он проявил нежность ко мне, к внучке, которую ненавидел? Или делал вид?
Я еще долго стояла у двери после ухода деда, пребывая в легком ступоре, пока не увидела, как дверь в мою комнату снова открылась.
Оттуда вышел дэйв в длинном, мерцающем в темноте балахоне с белыми, развивающимися при ходьбе волосами, а я, другая я, шла следом за ним, и не просто шла, кралась, уходя из дома. Но самое поразительное, что я ничего подобного не помнила. Ни дэйва, ни ночной прогулки, ни возвращения на рассвете, которое услужливый домик мне тоже показал. Дэйв бежал, я бежала, но у лестницы мы оба внезапно остановились, и он вдруг прошептал:
— Мне очень жаль. Мы не успели. Простите, — и коснулся моего лба, а я другая закрыла глаза и покачнулась. Но я настоящая видела, как жрец, а это был именно он, отошел от меня и через мгновение растворился в пространстве, словно и не было его, а вместо него мне навстречу вышел кайр. И когда та другая распахнула глаза, то испуганно вскрикнула, потому что в его глазах клубилась чернота чужеродной, мертвой силы.
— Кто был с тобой? — страшным, угрожающим голосом спросил он, а я, дрожа от страха и холода, ответила:
— Я не помню.
И вместо того, чтобы отпустить, он приблизил лицо, схватил меня за руки, посмотрел своими черными глазами прямо в глаза. Я забилась в его руках, хотела закричать, но он зажал рот ладонью и все смотрел и смотрел, копался в моей голове, пока я не осела на пол, потеряв сознание.
— Мразь! — выплюнула я, желая вынырнуть из воспоминания, но дом не пустил, он проводил нас с кайром до самой моей комнаты, гад нес меня на руках, заботливо уложил в постель и долго смотрел, уже не теми жуткими, а другими странно заинтересованными глазами. А потом он коснулся рукой моего лица, погладил по щеке, обвел контур губ большим пальцем, наклонился и поцеловал. Я аж задохнулась от возмущения. Мерзавец! Он не только скотина, применяющая запрещенные приемы к беззащитным девушкам, но еще и домогающееся их чудовище. И ведь его поцелуи губами не ограничились. Эта тварь уделила внимание и шее, и пуговицы на сорочке расстегнул, грудь мою трогал — урод! И подол задирал, бедро мое гладил. Маньяк! Псих озабоченный! Да я его за это… да он у меня… да… вообще! Сволочь!
Хорошо, что дальше лобызаний не зашел. А то мог бы и снасильничать бессознательное тело. Козел! Отпрянул, словно и сам от себя такого не ожидал. Раздвоение личности у него, что ли? Да, с психами и маньяками такое случается. Но этот самый опасный из всех. И самый мерзкий! Урод. Да он хуже Леонэля Флемора. Тот хоть бессознательное тело не трогал, а этот так и тянет свои мерзкие ручонки.
